В погоне за камнем (СИ). Страница 29

— Только не дёргайся, — шепнул я. — Когда пойдёт — лежи тихо. Я сам с ним поговорю.

Он кивнул. Глаза его блестели — то ли от страха, то ли от пота, заливавшего лицо.

Ждали мы минут семь, может, больше. Солнце поднялось высоко, жарило нещадно. Пот заливал глаза, но я не обращал на это внимания. Только вжимался в камни, слушал тишину.

Очень скоро мы услышали шаги. Но это был не Корявый. Топали несколько пар ног. Потом зазвучали голоса. Я напрягся, прижал палец к губам, показывая Щепке молчать.

Из-за поворота тропы вышли трое. Штык, Кочубей и Пихта. Это были гороховцы. Дозор, что Зайцев отправил утром проверить тропы, на которых невозможно было организовать посты.

Шли они расслабленно, автоматы за спинами, курили на ходу. Остановились метрах в семи от нас, в тени большой скалы.

Я замер. Щепка тоже. Только дышал он так громко, что я подумал — сейчас услышат.

— Успокойся, — шепнул я ему. — Тихо…

— Перекур, — сказал Штык, и они присели на камни.

Закурили. Некоторое время молчали, потом Пихта заговорил. Голос у него был низкий, усталый.

— Димон совсем с катушек съехал после того случая. Ходит сам не свой. Злой, как чёрт.

— А ты думал? — отозвался Штык. — Его этот прапор при всех, как щенка, уделал. Он такого не прощает.

— Не прощает — это ладно, — Кочубей говорил тише и как-то осторожнее, заговорщически крутил головой, словно опасался, что его услышит кто не надо. — Главное, чтоб глупостей не натворил. Как с Пожидаевым тогда.

Я не шевелился. Едва дышал, весь превратившись в слух. Зато перепуганный Щепка неловко двинулся. Я заставил его застыть, тронув за плечо.

Пихта насторожился, повернулся к Кочубею.

— Ты чего? Пожидаев сам упал. Следствие это доказало.

— Следствие доказало — упал, — Штык говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — А кто видел? Фокс и Горохов. Фокс молчит, Горохов тем более. Дело тёмное. Но базара нет — лучше такие вещи не обсуждать. Себе дороже.

Он затянулся. Потом щёлкнул бычком на тропу.

— Ай, — сказал Штык при этом, — всё равно — говно этот Пожидаев был. Не жалко. Да и нового прапора, если честно, тоже не особо.

— Селихов — не Пожидаев, — возразил Кочубей. — Этот парень мурый. Видал, как он Димку?

— Видал, ну и что? — зыркнул на него Штык.

— А то… — сказал Кочубей и осёкся. — То, что боюсь, как бы Дима чего не выкинул. Чего дурного…

Эти слова повисли в воздухе. Никто ничего не ответил Кочубею.

Ещё чуть-чуть погодя Штык поднялся, отряхнул брюки от пыли.

— Ладно, пошли. Перекур кончился. А то командир хватится — ещё хуже будет.

Они ушли так же спокойно, как и появились. Только пыль над тропой, стоявшая ещё какое-то время, принялась оседать на камни.

Я сидел не двигаясь. Думал. Рядом зашевелился Щепка — я слышал его дыхание, частое, поверхностное. Он понял, что стал свидетелем того, что лучше бы не слышать.

Минут через пять из кустов внизу выбрался Корявый.

Он был счастлив. Прямо светился весь. В руке, за шкирку, он держал упирающегося, злого енота. Животное шипело, дёргалось, пыталось достать его когтями, но Корявый держал его крепко, на вытянутой руке.

Я поднялся.

Корявый увидел меня почти сразу. Увидел и Щепку, вылезающего следом. Лицо Корявого вытянулось, челюсть отвисла. Енот, почувствовав свободу, дёрнулся сильнее. Корявый чертыхнулся, отскочил, когда енот выскользнул и стрелой метнулся в кусты. Только его и видели.

Корявый стоял, уставившись на меня округлившимися от ужаса глазами. Губы его шевелились, но звука не было.

— Ефрейтор Самойлов, ко мне, — приказал я.

Корявый виновато и оттого торопливо принялся подниматься по тропе к нам с Щепкой. Он дышал глубоко, щурился от солнца, показывая кривоватые зубы, из-за которых и получил такой позывной.

— Т-товарищ прапорщик… — выдавил он, когда приблизился и вытянулся по струнке. — Я это… разведку вёл…

— За самовольное оставление поста — губа, — сказал я. — За то, что оружие бросил, — трибунал. Но я сегодня добрый. Получаете оба по три наряда вне очереди. Корявый — ещё два за енота. Но если такое повторится — разговор у меня с вами будет короткий. Нахлобучу по всей строгости. Вопросы?

— Никак нет! — рявкнули они хором, а Корявый даже скуксился под моим суровым взглядом.

— Вернуться на позиции, — приказал я. — Службу нести как надо. На обратном пути зайду, проверю.

— Есть!

— Есть, товарищ прапорщик.

Я ещё пару мгновений посмотрел на вытянувшихся передо мной бойцов.

— Ну чего встали? Бегом марш!

Те тут же сорвались с места и побежали вверх по склону, к своему посту.

А я просто проводил их взглядом. Потом развернулся и пошёл.

Пошёл вниз по тропе, к следующему посту.

«Ну что ж, — подумал я, — в общем и целом Горохов ведёт себя ровно так, как я и предполагал. Что ж. Остался последний рывок. Вот и пойму — стоит ли тратить на него время или же он всё-таки человек пропащий».

— Да и к Фоксу у меня теперь есть пара вопросов, — тихо прошептал я, размышляя вслух.

Ночь того же дня

Наперекор тому, что сказал Мэддокс, пещеры они не покинули. Лишь днём майор уводил своих людей куда-то, непременно оставляя со Стоуном одного-двух человек конвоя.

С одним из них Уильям даже нашёл общий язык. Чернокожий капрал из морской пехоты по имени Леонард Линкольн оказался хорошим малым. Разговорчивым и с чувством юмора у него… по крайней мере было.

А ещё Стоун заметил, что капрал говорит с ним свободно, называет своё имя и почти ничего не утаивает, по крайней мере из того, что ему самому было известно. В общем, общается с ним как со смертником. Такой расклад Стоуну, конечно же, не понравился.

Но понял Стоун и ещё кое-что — Мэддокс не мог уйти. Что-то мешало ему. И, судя по тому, что днём Стоун часто слышал шум вертолётных лопастей, этим чем-то были комми. Русские что-то искали. И возможно, именно их.

Между тем ночью всё возвращалось на круги своя: люди Мэддокса разводили костёр в глубине, грелись, что-то обсуждали. Иногда — ругались.

Сегодня, как и всегда, Мэддокс расположился в глубине пещеры, у огня. Рядом с ним — Гаррет и ещё двое американцев. Лица у всех хмурые, усталые. Третий день они торчали в этой дыре, и терпение у командира, судя по всему, кончалось. И по какой-то причине сменить укрытие он не решался.

Пакистанцы, как обычно, жались ближе к выходу.

Местные сидели снаружи, под каменным навесом скалы. Стоун видел их, когда его выводили по нужде, — человек восемь, может, десять. Среди них выделялся один — сухой, жилистый, с седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели всё насквозь.

Абдул-Вахид. Стоун запомнил его имя, когда Мэддокс гаркнул на него утром за то, что его люди слишком громко разговаривают.

Душман тогда ничего не ответил. Только уставился на Мэддокса ледяным от злости взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, что заинтересовало Стоуна. Вселило… Не надежду, нет. Так. Слабый интерес.

Сейчас же Стоун сидел и ждал.

Мэддокс вдруг поднялся, подошёл к рации, которую держал пакистанский радист. Что-то сказал, тот закивал, заговорил в эфир. Через минуту Мэддокс выругался сквозь зубы, пнул камень и вернулся к костру.

— Плохие новости? — спросил лейтенант Гаррет — холёный солдат, видать, выходец из крепкого среднего класса.

— Махди не может принять нас раньше чем через три дня. У него там какие-то разборки с конкурентами, — Мэддокс говорил зло, отрывисто. — Ещё и русские активизировались. Вертолёты каждый день. Прочёсывают ущелья. Дорога на юг перекрыта.

— И что будем делать?

— Ждать. — Мэддокс сплюнул в огонь. — Твою мать, ждать, пока этот чёртов караван не освободится. Потом придётся как-то пробираться в ту сторону. Если придётся — будем идти ночью.

Стоун слушал, не подавая виду. Губы его тронула едва заметная усмешка.

«Ждите, — подумал он. — Ждите, сколько влезет. А я пока делом займусь».