В погоне за камнем (СИ). Страница 27

Я вздохнул. Посмотрел на свои руки, потом снова на него.

— Нет в Горохове ничего дикого, Фокс. — сказал я негромко, но твёрдо. — И уж тем более никакой он не волк. Обычный молодой парень, которого папка, видать, не научил решать проблемы иначе, чем кулаками.

Фокс поднял глаза.

— Его, товарищ прапорщик, некому было учить. — Голос Артёма стал тише. — Детдомовский он. Из детдома прямо в армию. Ни папки, ни мамки.

Я кивнул. Этого следовало ожидать. Такие, как Горохов, просто так не появляются.

— Тем более. — Я помолчал, подбирая слова. — Значит, не волк он, а битый пёс, который других кусает, потому что, видать, с малых лет его кусали. А потом и самому кусаться пришлось. А моя задача — научить его с людьми по-человечески. Или хотя бы намордник надеть, чтоб не кусал, кого не надо.

Фокс молчал. Смотрел на меня, и в глазах его медленно, трудно проступало понимание.

— Вернётся он, товарищ прапорщик. — Сказал он наконец. — И будет мстить. Нам с Громилой — точно.

Я поднялся с пенька. Подошёл к Фоксу вплотную. Он чуть подался назад, но я положил руку ему на плечо. Почувствовал, как под пальцами вздрогнули его мышцы.

— Пусть попробует. — Сказал я жёстко, но без злости. Просто как факт.

Фокс смотрел на меня снизу вверх. Глаза его блестели — то ли от вечернего света, то ли от чего другого. Он сглотнул ещё раз, шумно, с усилием.

— Спасибо, товарищ прапорщик.

Просто так сказал. Без лишних слов. И в этих двух словах было всё — и благодарность, и облегчение, и надежда.

Я убрал руку с его плеча, кивнул:

— Свободен, Лисов. Иди отдыхай. Завтра может быть тяжёлый день.

Он вытянулся, взял под козырёк, развернулся и хотел было уже уйти. Но вдруг замер. Я, уже усевшись на пенёк, заметил это.

— Чего-то ещё хотел? — спросил я, выбирая из ящика очередной рваный подсумок.

— Не убийца он… — несколько невнятно пробормотал снайпер.

— Чего? — переспросил я, не понимая, правильно ли я расслышал Фоксовы слова.

Фокс ещё немного помялся, но потом ответил:

— Ничего, товарищ прапорщик. Виноват. Разрешите идти?

Я помедлил с ответом. Потом поджал губы.

— Разрешаю. Иди.

И он ушёл. Не спеша, но и не оглядываясь. Спина у него сделалась прямая, походка стала твёрже, чем когда снайпер подходил ко мне.

Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на подсумок в моих руках. В голову вернулись старые мысли. О брате, о Стоуне. Но к ним примешались новые. О моём предшественнике прапорщике Пожидаеве, с чьей смертью всё, вероятно, не так просто, как можно было бы подумать.

Солнце уже коснулось своим краем гор. Скоро стемнеет. Ночь на заставе — время самое тихое и самое тревожное.

Я поднялся, забросил снаряжение в ящик. Взял его, а потом пошёл к себе в каптёрку.

В пещере было сыро. Холод сочился из каменных стен, скапливался на полу липкой грязью. Пробирал до костей даже сквозь ватник, которым Стоуна накрыли — или, скорее, не накрыли, а набросили, как тряпку на раненую собаку.

Он сидел, прислонившись спиной к шершавому валуну, и считал минуты. Счёт давно сбился — то ли третий день пошёл, то ли четвёртый. После той перестрелки с красными они тащили его несколько часов, потом затолкали в эту дыру, и время будто застыло вместе с грязью под ногами.

Браслеты кандалов на лодыжках больно впивались в кожу при каждом движении. Он уже натёр её до крови, но не жаловался. Это было бесполезно. Мэддокс был не из тех, кого разжалобишь стёртыми ногами.

Сам Мэддокс сидел у костра, разведённого в глубине пещеры. Дым уходил в трещину наверху, но всё равно ел глаза, заставлял их слезиться. Наёмник перебирал снаряжение — методично, спокойно, будто у себя дома в гараже. Лицо его, пересечённое свежим, наскоро сшитым шрамом, в свете костра казалось ещё более злым, чем обычно. Каким-то хищным. Заплывший глаз почти открылся, но вокруг раны на лице всё ещё держалась багровая опухоль.

Местные ночевали где-то снаружи. Пакистанцы, которых было четверо, — ближе ко входу. В глубине сидели американцы. Кто-то отдыхал. Кто-то проверял магазины. Один поигрывал длинным армейским ножом.

— Насмотрелся? — спросил Мэддокс, не поднимая головы.

Стоун не ответил. Только сплюнул в сторону. Вернее, попытался сплюнуть. Во рту пересохло так, что язык, казалось, треснет, если пошевелить. На зубах скрежетал песок.

Мэддокс поднялся. Подошёл, сел на камень напротив него, протянул флягу. Стоун взял. Пить старался медленно, хотя хотелось опрокинуть всю сразу, залить жажду, утолить эту сухую, колючую боль в горле. Однако Стоун сделал лишь три глотка. Потом вернул флягу.

— Спасибо, — хрипловато проговорил Уильям.

— Благодарность от пленника, — усмехнулся Мэддокс. — Как трогательно.

— Ну и долго мы будем в этой норе сидеть, командир? — голос у Стоуна сел, но насмешливые нотки всё же пробились наружу сквозь хрипотцу. — Я смотрю, у тебя проблемы с логистикой.

Мэддокс усмехнулся в ответ. Усмешка вышла кривая, злая.

— Не твоя забота. Моя задача — доставить тебя заказчику. А как — я сам решу.

— Заказчику? — Стоун приподнял бровь. Даже это движение далось с трудом — сказывались побои. — Это ЦРУ, что ли? Или всё-таки ISI? Кто в конце концов меня выторговал?

Мэддокс не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались.

— Ты ценный приз. Много чего успел наворотить. А знаешь, ещё больше. Потому должен сам понимать, кто меня за тобой послал.

Стоун хмыкнул. Криво, одними губами.

— Знал бы ты, командир, сколько я знаю… Тебе бы это не понравилось. Например, что твой босс в Лэнгли ходит к твоей жене в гости, пока ты здесь. Но это так, к слову.

Мэддокс посмотрел на него. Взгляд стал тяжёлым, холодным, будто Стоун был не человеком вовсе, а лишь жуком, которого Мэддоксу ничего не стоило раздавить.

— Будешь умничать — язык отрежу. Сиди тихо, шутник. И береги силы, пока есть время. Переждём здесь пару дней, потом двинемся на юг, к перевалу. Там встреча с караваном Исаама Махди.

Стоун замер. Имя было ему знакомо. Он знал этого человека. Познакомился давно, ещё когда работал с Юсуфзой. И когда приторговывал налево казённым оружием.

— Махди? Работорговец? Который торгует пленными?

Мэддокс промолчал, но молчал он как-то слишком долго. Стоун это заметил. Профессиональное, наверное. За годы работы таких, как Мэддокс, он научился читать весьма неплохо.

Стоун понимал, что у Мэддокса что-то пошло не по плану. Иначе так долго они в горах бы не сидели. И уж тем более не стали бы обращаться за помощью к местным работорговцам, шпионящим для ЦРУ.

— Кстати, о пленных, — сказал Стоун, меняя тему и изображая будничный, почти ленивый тон. — Помнишь, два месяца назад вы наткнулись на десантников? Советских.

Он говорил это и смотрел на Мэддокса. Стоун ожидал увидеть удивление на его лице, но тот сидел неподвижно. А в глазах его мелькнуло нечто другое — гордость? Удовлетворение? Желание похвастаться?

— Значит, как я думал, ты и твой старик ошивались где-то поблизости, — довольно заметил Мэддокс.

— Я видел, как вы их в клещи взяли, — продолжал Стоун, проигнорировав его комментарий. — Красиво работали, скажу честно, профессионалы.

Мэддокс чуть заметно повёл плечом. Жест получился самодовольным, хотя он явно старался его скрыть.

— А что тебе до них, Стоун?

— Да так, — Стоун состроил беззаботный вид. — Просто профессиональный интерес. Хотелось бы понимать, что может ждать меня в твоём плену.

Мэддокс немного помолчал.

— Было дело. Хвалёный русский десант, — хмыкнул он наконец. — На деле ничего особенного. Те же призывники, только отожравшиеся. Мы их тогда неплохо отделали. Без особого труда.

Стоун помолчал. От самодовольного вранья, которым исходил Мэддокс, Стоуну стало мерзковато. Тем более он видел, с каким трудом тот бой дался обеим сторонам.

— Всех? — спросил он наконец.

Мэддокс посмотрел на него. Смотрел долго, изучающе. Потом, видимо, решил, что скрывать смысла нет. Пленник прикован, никуда не денется. А похвастаться перед равным — всегда приятно.