В погоне за камнем (СИ). Страница 19

Он сидел ко мне спиной, склонившись над топчаном. На топчане, задрав ногу на ящик из-под патронов, сидел боец. Лица не видно, только затылок стриженый и широкая спина в мокрой от пота майке.

— Да вроде чувствую, — отвечал боец голосом тягучим, с украинским говорком. — А может, она ядовитая была? Може, вкусила, а я и не змитыв?

Васька обернулся на скрип двери. Лицо у него было заспанное, красное от духоты, но взгляд оказался внимательным, собранным. Сержант-фельдшер профессионально окинул меня с ног до головы.

— Товарищ прапорщик, — кивнул он и снова уставился на ногу бойца. — Щас, минуту.

Я прошёл к стене, присел на краешек стола, заваленного ампулами, бинтами, какими-то журналами.

Боец на топчане дёрнулся, хотел встать.

— Сиди, — бросил я.

Он замер, только голову повернул. Было ему лет девятнадцать — двадцать. Глаза у бойца были круглые, испуганные. Это оказался рядовой, может ефрейтор, которого я не знал.

— Так, погодь, Казак, — сказал Васька. — А тут? Тут чувствуешь?

— Чувствую, — мычал Казак.

— Так, — Васька выпрямился, встал. — Колено сгибай.

Казак согнул. Разогнул. Потом снова согнул и замер, глядя на фельдшера с надеждой и ужасом одновременно.

— Ну что тебе сказать, Казак, — Васька снял очки, протёр их о китель, нацепил обратно. — Жить будешь. Полоз он, понимаешь? Не ядовитый. Просто местный, длинный только.

Казак выдохнул. Шумно, как паровоз. Потом до него дошло.

— Так чего ж он ко мне полез⁈ — Глаза его снова округлились. — Я ж сидел, не шевелился! Зачем я ему сдался⁈

— А ты тёплый, — пожал плечами Васька. — Ночь холодная, земля сырая, а у тебя под курткой — плюс тридцать шесть и шесть. Курорт. — Он хмыкнул, полез в ящик стола, достал пузырёк с йодом. — Давай сюда ногу, помажу на всякий случай.

— Слышь, Чума, так може, он того? Все ж… Ядовитый? С чего тебе знать, что то полоз был? Ты ж не видал, — нахмурился Казак.

— Ты на ранку посмотри, — наморщил лоб фельдшер. — Видишь, много зубков?

— Ну!

— А если б ядовитая, было б два!

Казак немного помедлил, но потом послушно вытянул ногу. Васька «Чума» мазнул йодом. Казак даже не дёрнулся, только посмотрел на свою ногу, будто ожидал, что из неё сейчас полезут змеи.

— А если б она… ну, эта… — заикнулся он.

— Говорю ж, если б гюрза, то было б два! Да и ты б уже или того… — Васька сделал выразительную паузу, покосился на меня, сдержал усмешку. — … или орал бы так, что в Кабуле слышно. А ты вон, живой. И нога на месте. Иди, свободен.

Казак спустил ногу с ящика, опустил штанину. Потоптался, всё ещё будто не веря, что всё закончилось. Потом до него дошла вторая часть сказанного.

— В смысле «инкубировал»? — спросил он подозрительно. — Это как?

— А так, — Васька уже рылся в бумагах, делая вид, что занят. — Теперь, если он к тебе привык, может, и завтра приползёт. Ты ему понравился, Казак. Любовь у вас.

— Да на фиг! — Казак аж подскочил. — Чума, ты чего⁈

— Иди-иди, — махнул рукой Васька Чума. — Ничего с тобой не будет.

Казак постоял секунду, глядя на него с укоризной, потом перевёл взгляд на меня, как бы чего-то ожидая.

— Иди, свободен, — сказал я.

Казак торопливо натянул панаму, взял под козырёк и быстро выбрался наружу.

Васька посмотрел ему вслед, потом на меня. Усмешка его сползла с лица, сменилась привычной усталой серьёзностью.

— На посту сидел. Ему в сапог змея заползла, — пояснил он. — Думал, гюрза. Даже паренька, что с ним был в наряде, «яд» отсасывать заставил.

— И что? Тот согласился? — хмыкнул я.

— Да бог его знает, — едва заметно улыбнулся фельдшер.

Я кивнул. Поднялся со стола, подошёл ближе. В нос ударил резкий запах йода — Васька только что обрабатывал Казаку укус. Я нащупал взглядом какой-то низенький табурет. Подставил себе, сел.

— А вы что-то хотели, товарищ прапорщик? — спросил Чума.

— А почему Чума? — улыбнулся я.

Фельдшер хмыкнул.

— Чумаков я, товарищ прапорщик. Василий Ильич. Да вы не представляйтесь, не представляйтесь. Не надо. Пусть мы с вами ещё не познакомились, но я про вас много слышал.

— Про ночной бой и кишлак?

— Много про что, — вздохнул он. — Я сюда недавно перевёлся. До этого в Пянджском ПО служил. Капитан Таран кое-что рассказывал мне про вас.

— Ты с Тараном знаком? — удивился я.

Фельдшер покивал.

— В моей прошлой мангруппе, в штабе служит, — сказал он. — Я как фамилию вашу услыхал, сначала не понял: вы, не вы. А после той ночи уж всё на свои места встало.

Чума отвернулся. Сделал вид, что перекладывает какие-то бумажки.

— Так, а чего вы хотели-то, товарищ прапорщик? — через плечо спросил он.

— Фокс к тебе приходил. Осмотрел его?

Васька сразу подобрался. Как-то напрягся. Насторожился.

— Приходил, товарищ прапорщик, а что такое?

— И что скажешь?

Фельдшер пожал плечами. Как-то замешкался, стал тянуть с ответом.

— Ну…

— Слушай, Василий, — подался я ближе к нему, понимая, что тот сейчас будет врать. Фельдшер, видать, и сам побаивался Горохова. Побаивался, но знал, что происходит. — Только не нужно мне рассказывать про пищевое отравление. Я этого уже наслушался.

Я проговорил эти слова спокойно, без укора, без нажима. Не хотел ещё сильнее напугать фельдшера.

Чума, казалось, удивился. Округлил свои небольшие глаза. Потом замялся:

— Ну… Я…

— Ты прекрасно знаешь, что у него было сотрясение мозга, Вася. И он знает. Отпираться не стоит, — я замолчал, внимательно глядя в глаза фельдшеру. Тот спрятал взгляд. Отвернулся. — Если ты считаешь, что я доложу всё начзаставы, то нет. Обещаю, это останется между нами.

Чума сглотнул. Нервно задумался, постукивая пальцем по колену.

— Вы Горохову прямо-таки войну объявили, да? — сказал он негромко.

Я молчал, ждал. Фельдшер вздохнул.

— Если начальство узнает, ничего не сделают Горохову. Он знает, как бить надо. Как делать так, чтобы видимых следов не осталось. Чтоб на глаз понять было нельзя.

Фельдшер ещё немного помолчал. Потом добавил:

— Если кто узнает, что я с вами об этом говорил, жизни мне тут, на Рубиновой, не будет.

— Не узнает. Даю честное слово.

Чума вздохнул. Немного помедлил.

— Зрачки не реагируют как надо, правый шире левого. Тошнота, слабость, координация нарушена, — Васька говорил сухо, по-врачебному, но в голосе чувствовалось что-то похожее на тревогу. — Я ему укол сделал, кофеин с бромом, таблеток дал — анальгин с димедролом, велел три дня пить. Сказал больше лежать. А то голова ещё неделю трещать будет.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Мужик он упёртый, товарищ прапорщик. Сказал, отлежится и всё. Но я бы за ним последил. Если через пару дней хуже станет — надо в госпиталь, в Кабул. Там аппаратура, могут томограмму сделать. У нас тут — только пальцем тыкать.

Я слушал, смотрел, как за открытой дверью солнце плавит пыльный воздух.

— Наблюдай, — сказал я. — Если что — сразу ко мне.

— Есть.

— И ещё скажи: часто Горохов такие фортеля выкидывает?

Чума ещё немного помялся. Потом, видимо, решил, что раз уж сказал «А», придётся говорить и «Б», и начал:

— Со стариками — почти никогда. С Фоксом — первый раз. А молодых да, воспитывает иногда. Я тут полгода. При мне трижды бойцы приходили. Жаловались. И почерк всегда один и тот же — на теле почти ничего. Синяки такие, какие тут каждый по десять штук в нарядах получает. Иногда — на головную боль. Но так, чтоб конкретно можно было указать на побои, прям сразу, без тщательного осмотра, такого ни разу не было.

Васька убрал какие-то бумаги в ящик стола. Закурил, протянул было пачку мне, но я головой покачал. Он затянулся глубоко, с наслаждением, выпустил дым в потолок. В санчасти сразу запахло табаком вперемешку с йодом.

— Спасибо, Вася, — сказал я и встал. Собрался было уходить.

— Это хорошо, что вы Горохова не боитесь. Его даже офицеры побаиваются. Знают, что в меньшинстве. А вы — нет. Не боитесь совсем.