В погоне за камнем (СИ). Страница 12

Он провёл ладонью по лицу — пальцы стали липкими от крови. Порез от стекла саднил, но боли не было. Вообще ничего не было. Только ватная пустота внутри и стук в висках: «Напали. Нас атаковали. Есть потери».

Рядом суетился Коршунов. Замполит метался от БТРа к «шишиге», от «шишиги» к раненым, выкрикивал команды, но голос его доносился будто сквозь толщу воды.

— Тяжелых грузим первым делом! Быстро в БТР их, быстро! — Коршунов махнул рукой подбежавшим бойцам. — Сначала Пересвета несите, он без сознания!

Чеботарев смотрел на это и не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле.

— Товарищ старший лейтенант! — Коршунов подлетел к нему, задышал в лицо тёплым, кисловатым дыханием. — Товарищ старший лейтенант! Двоих тяжелых надо срочно на заставу, иначе помрут!

Чеботарев моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату.

— Уходить… — повторил он.

— Так точно! Иначе двоих потеряем!

Коршунов продолжал говорить, но Чеботарев уже не слушал. Он смотрел мимо замполита, туда, где за «шишигой» вдали темнела степь и холмы.

— А группа Селихова? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Коршунов осекся. Обернулся туда же, куда смотрел Чеботарев. Помялся.

— Не видно… Они с Фоксом, Тихим и Мартынюком остались прикрывать отход. Когда дым поставили, я видел, как они в овраг ушли. За ними эта группа попёрла — те, что с тыла заходили.

— И?

— И всё, товарищ старший лейтенант. Больше я их не видел.

Чеботарев сглотнул. В горле пересохло так, будто он час глотал пыль.

— Ждать надо.

— Чего ждать⁈ — Коршунов аж подпрыгнул. — Товарищ старший лейтенант, вы посмотрите, что творится! Пересвет того гляди дуба даст! Если мы сейчас не рванём — мы их просто не довезём! А если эти гады вернутся и добьют раненых…

— Я сказал — ждать! — рявкнул Чеботарев так, что сам не узнал своего голоса.

Коршунов замер. Глаза его, и без того навыкате, стали совсем круглыми.

Чеботарев отвернулся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.

— Пять минут, — сказал он уже тише. — Окажите помощь тяжелым. Перевяжите, остановите кровь. Если они живы, а мы уйдем, можем потерять не двоих, а пятерых.

— Товарищ старший лейтенант…

— Исполнять, товарищ лейтенант.

Замполит открыл рот, закрыл, махнул рукой и побежал к раненым.

Чеботарев остался стоять. Смотрел в темноту. В овраг, откуда уже давно не доносилось ни выстрелов, ни криков.

Тишина давила. Густая, липкая, как патока.

«Я виноват, — стучало в голове. — Я не послушал его. Он говорил — ждать БТР в кишлаке. А я… я повёлся на крики этого старейшины… Испугался скандала. Испугался, что в штаб нажалуются. А теперь…»

Он почему-то представил лицо Селихова. Спокойное, жёсткое, с этими его глазами, которые смотрят будто насквозь. Представил, как тот вылезает из оврага — или не вылезает. Как лежит там, внизу, с пулей в голове.

Руки задрожали. Чеботарев сунул их в карманы, сжал в кулаки. Не помогло.

Из БТРа донёсся стон. Кто-то матерился сквозь зубы, кто-то просил воды. Коршунов командовал, раздавал указания, но голос его звучал всё дальше, будто Чеботарев отдалялся от реальности.

«Три минуты, — подумал он. — Ещё три минуты. И если не выйдут…»

Он не успел додумать.

Из темноты, со стороны оврага, донеслись шаги. Неровные, тяжёлые, несколько пар.

Чеботарев рванул туда, забыв про пистолет, про всё. Выбежал на свет фар и замер.

Из ночи выходили люди.

Погранцы, что оказались поблизости, немедленно повскидывали автоматы, готовые открыть огонь.

— Отставить, — скомандовал Чеботарев, — это свои!

Первым шёл Селихов. Он устало шёл первым, держа в руках автомат. За ним — ещё двое. Чеботарев не разобрал, кто. Но у него захватило дыхание, когда он увидел, как эти двое бойцов с трудом несут в руках обмякшее, словно кисель, тело третьего. Тело совершенно безвольное, постоянно норовившее выскользнуть из их рук. Тело мёртвого человека.

Чеботарев бросился к ним. Подхватил погибшего. Увидел, что это был Олег Нестеров по кличке Тихий. Один из первого стрелкового.

Спустя мгновение к нему подскочили ещё два погранца, помогая нести погибшего.

— Как? — обернулся он к Селихову. — Как это вышло⁈

— Потом, — оборвал Селихов.

Они донесли Тихого до БТРа, уложили под колесами. Селихов потребовал, чтобы принесли плащ-палатку. Накрыть тело.

Чеботарев вытер пот со лба — рука снова стала красной, от запёкшейся, но размякшей от пота крови, вымазавшей ему лицо.

Селихов стоял рядом. Молчал.

Чеботарев повернулся к нему. Встретился взглядом.

И всё, что он хотел сказать — что виноват, что надо было слушать его, что сегодня он, начальник заставы, сплоховал. Опростоволосился. Как делал это всегда, с того самого момента, как перевёлся на Рубиновую. Но всё это, все эти слова, застряли где-то в горле. Он только смотрел в эти глаза, тёмные, усталые, холодные. Смотрел и молчал.

Селихов смотрел в ответ. И чего-то ждал.

Тишина повисла между ними — густая, как тот дым, что ещё не до конца развеялся над дорогой.

Чеботарев открыл рот. Закрыл.

Слов не было.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул Коршунов из БТРа. — Грузимся! Пересвету хуже!

Чеботарев вздрогнул. Перевёл взгляд на БТР, потом снова на Селихова.

— Где американец? — спросил Селихов.

Чеботарев вздрогнул. Он ждал этого вопроса, но всё равно испугался холодного, строгого тона Селихова.

Чеботарев не ответил сразу. С ужасом он понял, что не решается сказать. Вместо ответа он поджал губы. А потом, стыдливо отвёл взгляд.

— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.

Боль была не сильной. Скорее — мерзкой. Пульсировала в такт сердцу, отдавала в скулу, в глазницу. В порезанное бедро. Каждый удар сердца, словно напоминание. Напоминание о том, как этот тощий русский в грязном чапане вывернулся из захвата. О том, как полоснул ножом. О том, как он, майор Кертис Мэддокс, «морской котик», ветеран трёх кампаний, отшатнулся с воем, зажимая рассечённое лицо. Как лежал у его ног, зажимая рану в ноге дрожащей рукой.

— Сэр.

Голос Гаррета выдернул его из собственных мыслей. Мэддокс поднял голову. Лейтенант стоял в двух шагах, тяжело дыша после подъёма. Камуфляж пропотел насквозь, на рукаве — тёмное пятно. Чужая кровь.

— Докладывай.

Гаррет шагнул ближе, покосился на окровавленный бинт на лице майора, но ничего не сказал. Только сглотнул.

— Группа возвращается. Потери: пятеро местных убиты. Погибло двое пакистанцев, один тяжело ранен. У наших трое лёгких. И…

Он замолчал, как бы не решаясь докладывать. Но потом взял себя в руки:

— Один погиб, — потом Гаррет заговорил быстрее, как бы стараясь оправдаться перед командиром: — Отход прикрыли, «хвоста» нет.

Мэддокс слушал, не перебивая. Смотрел куда-то в сторону, на чёрные силуэты скал. Пальцы сжались в кулак.

— Местные, — повторил он. Его низкий голос прозвучал глухо, хрипло. — Сколько раз говорить: местные — расходный материал. Мне плевать, сколько их там полегло. Надо будет, их царек даст ещё. А вот Оконелл… Оконелл был хороший солдат.

Мэддокс горько хмыкнул. Добавил:

— Ирландская пьянчуга, но всё равно. Солдат хороший.

Гаррет замялся. Совсем чуть-чуть — на долю секунды. Но Мэддокс заметил это.

— В чём дело?

Гаррет переступил с ноги на ногу. Потом выпалил:

— Русские дрались отчаянно, сэр. Хоть и не спецназ, простая мотопехота. Мы рассчитывали на лёгкую прогулку, а они… Они действовали слаженно. Профессионально, хоть и срочники. Если бы не внезапность и не численное преимущество…

Мэддокс резко поднялся. Рана в ноге дёрнула болью. Он почувствовал, как кровит порез на щеке. Но не обратил на это внимания.

— Что, чёрт возьми, ты несёшь, Гаррет? — голос его стал тихим, вкрадчивым. — Профессионально? Слаженно? Эти голодранцы, которые жрут баланду из одного котла на десятерых?