Тебя одну (СИ). Страница 33

Вздох. Хрип. Стон. Жизнь, сука, на изломе.

Благо ведьма на моих реакциях внимания не заостряет. Занимается делом — дрочит дубину, насасывает шляпу, лижет яйца. Каждое действие — детонатор. Запускает мой пульс в аномальном режиме. Сердце, мать вашу, уже горит, как та самая Троя под ахейцами. Чепухень. Назовем это конным спортом. Типа все под контролем.

Кинув сигарету между губ, безрассудно мну ладонями божественные сиськи демоницы. Эти самые руки перебивает даже не током… Ломка такая, будто меня прогнали через тысячный строй с палками.

Нервные клетки пачками мрут.

Мрут, блядь… Мрут.

И похрен.

Я тону в омуте черной похоти.

Сигарета кочует туда-сюда — то между пальцев торчит, то снова зажата зубами — затягиваюсь же периодами. Несколько раз кряду заставляю Фиалку оторваться от члена, чтобы завладеть горячими и жесткими от общего накала бутонами сосков орально. Она, бля, терпеть не может, когда их трогаю. Всегда мычит, повизгивает и дергается, пытаясь увернуться. Удерживаю, пока давление не шкалит.

Раньше и подумать не мог, что у человеческого тела может быть настолько ярко выраженный вкус. Нектар Фиалки переплюнет самое элитное пойло: насыщая, кидает градус в каждую клетку. Обещает внеорбитный жир[3], а на деле едва ли не сразу с ног рубит. Не успев толком накачаться, сдыхаю от похмелья. Употребление — прямой билет в небытие. Наверное, я аллергик. Но отказаться сил нет.

На подъеме, когда мои троящиеся от всей этой браги глаза встречаются с горящими завораживающим огнем углями ведьмы, неизбежно беру в захват и ее рот. Конкретно с ней не страшно, когда губы после члена — разбухшие, красные, мокрые. Есть в этом особое удовольствие: моя ведь дровина терзает этот рот, утверждая свою неистовую, пускай и навязанную, власть.

Пока целую, добираюсь лапой до попки Шмидт. Похуй, что согнуться над ней приходится в три погибели — цель явно оправдывает усилия. С кайфом сжимаю упругую ягодицу, скольжу пальцами в расщелину и вдавливаю средний в жаркую воронку ануса.

Сука, оторвавшись всего на секунду, с хрипом смачиваю тот самый палец слюной.

Зрительный контакт в этот момент — лобовое столкновение. Удар настолько мощный, что разрушений особо не чувствуешь. Две груды просто сливаются в одно одичавшее существо.

Вновь захватив рот ведьмы, впиваюсь так жадно, словно надеюсь найти внутри нее новую цивилизацию. Пока идут раскопки, размазываю по стенкам свое взбесившееся, как древний вирус, желание. В остальном все тот же путь — спина, попка, анус — только на этот раз заталкиваю скользкий палец глубже, чем на длину первой фаланги.

Еще немного. Еще чуть-чуть. Подцепляю задницу Богини на крюк.

Она, как ни странно, ведет себя достаточно покорно. Рвано качая бедрами, ритмично двигается вверх-вниз. С надрывом дрожит и вспахивает мой рот горячими и острыми, будто перцовый газ, выдохами.

Меня, сука, такое вожделение охватывает, что вся туша ноющей болью отзывается. Но жестче всего, конечно, живот и член прошивает. Там, блядь, по нервным окончаниям хуярит разрывными. Кончаюсь. Охота уже не просто стонать, а выть как подстреленный зверь.

Задохнувшись, резко оставляю Шмидт в покое.

Откидываясь на спинку кресла, в надежде хоть никотином расширить опутанный стальными канатами грудак, с силой тяну из фильтра дым.

Делаю вид, что не упаленный.

Блядь…

А она-то наблюдает. Смотрит со своими лешими и водяными в самую душу, фиксируя заодно и то, как осыпается на пол чертов пепел, как перебивает спазмами мышцы, как взбугривается мурашками кожа.

Сука, не сказать, конечно, что она выглядит довольной. Но и злющей ее не назовешь.

Перемирие?

Перемирие — это хуево. Куда хуже сражения. Каждый раз, когда оно случается, я сдаю территории. Может, ныне живущим покажется странным, но я привык завоевывать, а не договоры подмахивать. Как бы сказать, я немного выше этого. Доверяю поверженным, а не тем, кто с подвохом протягивает руку для соглашения. Собственно, то, что получается из обмена условиями со Шмидт, укрепляет мои убеждения.

— Продолжай, — хриплю, призывно выпрямляя прилипшую к животу сваю. Знаю, что ни хрена не готов. Наваленный в хламину. Но как еще избавиться от пристального внимания ведьмы? — Поглубже насадись, — добавляю, глядя на то, как она склоняется к аппарату.

Мать вашу… Дрожит земля.

Вишневые губы медленно растягиваются на моем члене, но до основания Фиалка так и не доходит.

Как тут сдержаться? Пятерня сама ложится ей на голову.

С ебучим стоном загоняю ведьму дальше, заставляя преодолеть оставшиеся сантиметры. Влетаю в нее так глубоко, что головке становится чудовищно тесно в горле.

Мать вашу, да…

Каясь, в расчете на то, что Лия каким-то долбаным образом не успела ничего понять, поспешно отпускаю ее голову.

Пудрить мозги я дока. Так что, когда девчонка вскидывает возмущенный взгляд, строю равнодушную непричастность.

Шмидт же, вместо предполагаемых жалоб, совершает свой ход. Залив мой пах слюной, самостоятельно до предела нанизывается.

Мать вашу… По раздутым венам молнии свистят. Пористую ткань расшвыривает микровзрывами. Ловлю такой звезданутый трип, что на миг кажется — вырублюсь.

— Бля-дь… С-с-сука… — сдавленными матами разгоняю тупые стоны.

Справиться с готовым сорваться в финальную агонию телом в разы сложнее. Мышцы, как те самые рельсы, сводит и разводит горячими судорогами. Все во мне буквально кричит: вот-вот выйду в открытый космос.

А тут еще ведьма, будто догнав, что я на грани, принимается чересчур сильно усердствовать. Выкручивая замасленную дубину ладошкой, подкладывает под шляпу язык — эта намеренная демонстрация убивает меня в ноль.

Сглотнув, заставляю себя закрыть глаза и натужно продышаться.

Но уже через секунду штурм становится настолько агрессивным, что отсутствие света перестает спасать. Вычерчивая замысловатые узоры язычком, Фиалка затягивает губы плотнее. Заигрываясь в вакуум, ритмично подтягивает ладонь вверх, выдавливая из меня остатки самообладания.

Ой, нах… Взрыв башки, нах.

Два предусмотрительных слива перед ужином кажутся такими далекими, будто вечность прошла.

Пропадаю, нах.

Как заклинивший в режиме вибро китайфон, срываясь на свирепые стоны, содрогаюсь всем телом.

А Шмидт еще — профессионалка, блядь — продолжает наращивать темп. Берет горлом: не просто глубоко, а с чертовой задержкой в пиковой фазе.

Понятно, на что направлены все эти труды — хочет заставить меня кончить, чтобы дело не дошло до анала.

— Довольно, — высекаю я, грубо выдергивая измочаленную сваю из ее рта. Шмидт не протестует. Задыхаясь, едва не падает на задницу. Притомилась, блядь. Машинально помогаю ей выпрямиться. И тут же, подгоняя в сторону кровати, приказываю: — Раком. Коленями на край матраса. Голову вниз. Задницу вверх.

Пока она шагает в заданном направлении, еще разок затягиваюсь и тушу бычок.

Стараюсь не смотреть на то, как ведьма выполняет команду, хотя удерживать взгляд в рамках безопасной траектории поистине нечеловеческих усилий стоит. Глотая сухую злость, двигаю чуть в сторону, чтобы схватиться за смазку. Уже скручиваю крышку, когда взгляд, мразь, предательски уходит туда, куда нельзя — к раскрытой попке Фиалки.

Колпачок гулко прыгает по полу… Сука, даже не замечаю, как роняю чертов тюбик.

Е-е-ба-ть… Дерево на снос.

Вот хоть убейте меня на месте, совершеннее Шмидт нет. Эта сочная округлость ягодиц, дразнящая точка ануса, охуенно аппетитная пухлая писюха, крошечные складочки... И… Что?! Блядь… Вот это открытие века… Расколот запретный плод… В тонкой щелке виднеются малые половые губки.

Кроме того… В наэлектризованном воздухе витает запах сладкой пизденки.

А это может значить только одно.

«Стой, сука!» — кричу в себя, но организм уже включает обогрев на полную.

Фух, и я, блядь, словно воспламенившееся соломенное пугало: горю, трещу, осыпаюсь.

Ноги, руки — дрожат. Пальцы зудят, будто под ногти загнали иглы. По торсу несется не тряска, а ураган. Ураган Амелия.