Тебя одну (СИ). Страница 26

Опускаю руки, чтобы полноценно выпрямиться и тем самым дать кислороду доступ к затрепетавшим, как нечто живое и обособленное, легким. Вспотевшие и подрагивающие ладони сами собой прячутся в грубых складках уже порядком опостылевшего моей чувствительной коже халата.

«Мрачный как сатана», — делаю выводы, едва Фильфиневич появляется в зоне видимости.

С чего бы?..

Пораскинуть бы мозгами, но думать мне некогда. Мыслеобразование — слишком трудоемкая задача, когда я пытаюсь сдерживать сразу столько внутренних реакций.

Тяжелый взгляд Димы, едва скользнув по гостиной, практически сразу же останавливается на мне, и воздух моментально превращается во взрывоопасный газ.

Его глаза, бешеные и требовательные, сначала, как обычно, пригвождают меня к месту. А потом резкими и острыми, будто взмахи лезвия, росчерками проходятся по всему телу.

Мое сердце тормозит. Стоит так долго, что в груди возникает жгучая боль. Наверное, было бы лучше, если бы она стала финальной, потому что, когда запуск мышцы все же происходит, в попытках компенсировать промедление, она принимается так яростно намахивать, что просто невозможно выдерживать без слез.

Да… Мой взгляд увлажняется. А глазные яблоки становятся настолько горячими, что кажется, вот-вот начнут плавиться.

Выдав бесцельную суету в движениях, в итоге все же накладываю на руки арест, скрещивая их на груди.

— Ну?.. Как прошло? — выдаю, задыхаясь.

И… зачем-то улыбаюсь.

Дима так жестко сжимает челюсти, что на лице не только проступают резкие линии черепа, но и залегают тени. Поддев пальцами и высвободив верхние пуговицы рубашки, он словно бы, как и я, пытается помочь себе дышать. Разница лишь в том, что в его на первый взгляд размеренных движениях угадываются сдерживаемая сила и хищная грубость.

Громыхнув по стойке ключами, которые он почему-то забыл оставить в прихожей, Фильфиневич стягивает с полки графин янтарной жидкости, ставит стакан и без какой-либо спешки наливает себе выпить.

Я не хочу повторять вопрос, но… Мои нервы на таком пределе, будто готовятся обрушить всю систему.

— Я спросила, как прошло? — выпаливаю взвинченно.

Дима спокойно глотает свое пойло. И лишь после этого, с совершенно неясным для меня упреком, жестоко отбивает:

— Все, как ты хотела.

Вспышка. В груди. Разрывная.

Но мне мало. Мало боли. Свившаяся в узел змея готовится к атаке.

— Можно подробнее? — нападаю отрывисто, не замечая того, что дав волю рукам, уже прибегаю к излишней артикуляции.

— Мы поужинали, обсудили детали ее беременности и оговорили планы на ближайшие десять недель, — высекает Фильфиневич, уже не скрывая того самого раздражения, которое не предвещает ни черта хорошего.

— А через десять недель что? — лепечу сипло, буквально распадаясь внутри.

— Роды.

Бах. Бах. Где-то там же — в районе сердца.

Перед глазами становится темно.

— И-и… Кто?.. — давлюсь словами. А потом вроде как даже выкрикиваю, невольно повышая голос: — Кто у вас будет?

— Мальчик, — отвечает Дима.

И я… Не справляясь со своими эмоциями, отворачиваюсь. Боль такая сильная, что искажает лицо. Не могу держать чертову маску. Жутко скривившись, плачу — беззвучно и, к счастью, без слез.

Вы знаете, каково это — плакать без слез?! Это ад. Настоящий ад.

Сын, значит. Боже мой, у Димы будет сын!

Я просто… Просто разбиваюсь об эту информацию.

Весь мой мир трескается. По швам, которые я с таким трудом латала, расползается. И пространство вокруг превращается в хаос и бессмысленный шум. Земля ускользает из-под ног, и мне приходится искать опору в виде той самой колонны. Наверное, без нее мне и вовсе не стоит начинать разговоры с Фильфиневичем.

Сын.

Внутри все сжимается в кровавый комок. Снова и снова.

Дима ведь будет любить его больше всего на свете. Больше, чем когда-либо любил меня… Больше, чем вообще способен любить.

Почему я так уверена?! Не знаю! Но эта мысль доводит меня до истерики.

Сколько времени требуется, чтобы пережить ее и суметь обернуться?! Чудится вечность!

Смотрю на Диму и поражаюсь его спокойствию. Он просто глыба. Высечен из камня.

— Ты рад? — спрашиваю не я, а змея.

Мой бы голос дрожал. Ее шипит.

Странно, но взгляд Фильфиневича смягчается. На миг. Всего на миг. Через пару секунд там снова твердь изо льда.

— Не думаю, что ты готова к ответу, — отрезает он глухо. Так же холодно распоряжается: — Иди к себе. Пора спать.

Дернувшись, рассеянно подчиняюсь этому приказу. Но… Проходя мимо, вдруг попадаю в приторную завесу женских духов.

Шок. Ужас. Гневный паралич.

Тяжело сказать, от чего я задыхаюсь… От самого запаха? Или все же от эмоций?

Факт в том, что я спотыкаюсь.

Едва успев схватиться за стойку, озверело набрасываюсь на Фильфиневича:

— Ты не мог бы мыться сразу после того, как возвращаешься от нее?! Вонь невыносимая!

Да, я почти плююсь. Плююсь переполняющим меня ядом.

Дима стискивает челюсти. Так яростно, что напряженные желваки ходят под кожей, словно железные механизмы.

— С чем связана твоя ревность, Лия? — спрашивает без малейшего интереса. Сухо, будто на допросе каком-то. — С тем, что было? Или с тем, что есть?!

— Иди к черту, — рычу я с задушенной злобой, выливая бьющую грудь дрожь в вербальные вибрации. — Я не ревную.

Фильфиневич с непрошибаемой рожей разводит руками, как бы давая понять, что его это в любом случае не особо волнует. А в следующий миг он уже отворачивается, спокойно возвращаясь к своему пойлу.

— Алкаш, — выбиваю я зачем-то.

Будто мне не пофиг, чем он занимается и что с ним происходит.

«Ты не в себе. Иди к себе», — генерирую гениальную мысль.

Поднимаясь наверх, повторяю ее, как догму. Как припев дурацкой песенки, который прицепился и бесит. Бесит. Бесит. Даже забравшись под одеяло, продолжаю ее крутить.

Ты не в себе. Иди к себе.

На-на-на.

Беги к себе. Беги.

Ла. Ла. Ла.

Шум становится вязким и тягучим, как смола. И в какой-то момент мое бьющееся в ледяных конвульсиях тело придавливает к матрасу. Это не сон, но шевелиться я не могу. Постепенно замедляются все внутренние процессы. А следом притупляются и эмоции.

И вот в этой неподвижности, в этой почти полной пустоте, где, кажется, не осталось ничего человеческого, я начинаю собирать себя по кусочкам.

Я сама себе рыцарь, врач, судья и палач.

Я сама себя отвоюю. Сама себя вылечу. Сама отмолю. Сама все прощу.

Потому что если я не смогу, не сможет никто.

Все ключи внутри меня. Внутри каждого из нас.

17

Семь раз мое женское начало против него бунтовало.

И семь раз оно было им сломлено.

© Амелия Шмидт

Все дело в переменах.

Перемены, даже если они во благо, имеют свойство расшатывать. Возможности твердо встать на ноги попросту нет. Ты постоянно в пути. Перманентно балансируешь. На той самой тонкой вибрирующей проволоке. Над пропастью.

Естественно, это изматывает. До предела.

А тебе, ко всему, еще нужно успевать проходить какие-то там трансформации, залечивать раны и адаптироваться.

В четверг — на следующий день после «свидания» Димы и Беллы — я просыпаюсь в состоянии, которое иначе как «воспаленное месиво» не назовешь. Болит все тело. С головы до ног. Буквально каждая клетка в агонии горит. Не помню, чтобы плакала во сне, но опухшее красное и помятое существо в зеркале уверяет, что вымыло из себя все соли.

Показаться в таком виде Фильфиневичу?

Да ни за что!

Хоть мои глаза больше закрыты, чем открыты, смотреть ему в лицо нет никаких сил!

Твоя Богиня: Заболела. Аппетита нет. Хочу отлежаться.

Знаю, спекулировать на теме здоровья — кощунство. Но ничего лучше придумать не удается.

Твой Идол: А лекарства? Что именно с тобой происходит?

Что именно?!