Тебя одну (СИ). Страница 18

— Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», — припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. — Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!

Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.

— Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.

И внутри меня случается тот самый взрыв.

Феерический. Ослепляющий. Болезненный.

Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.

— Все, что тебя интересует — было, — чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. — Теперь отойдешь от меня?

Господи…

Делаю, потом думаю — совсем, как раньше.

Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?

Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм — мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное — дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.

Кажется… Вот-вот ударит.

Боже…

Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.

Прерывистый вдох. Натужный выдох.

Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.

Боком ко мне останавливается.

Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание — Фильфиневич затягивается.

Тишина доводит меня до нового приступа паники.

— Деньги тратила на бабушку. В конце февраля у нее случился инсульт. До сих пор в коме. Требуются дорогостоящая операция и длительное лечение, — говорю, чтобы как-то заполнить разрастающуюся между нами пропасть. Просто не хочу в нее упасть. — Мне нужны деньги, Дима. Помимо того, что ты отдал Петру Алексеевичу. Много. Но это не единственный пункт договора, который я хочу с тобой заключить. И даже не главный. Есть еще условия… — заканчиваю отрывисто, потому как из легких выходит весь воздух.

Удивительно, что его в принципе так надолго хватило. Прокручивая ментальную аудиозапись своих слов, понимаю, что тараторила, как на экзамене.

И вроде все правильно… А сил на продолжение нет.

— Короче, с разборками в клубе я погорячился, — заключает Фильфиневич с хриплым смешком. Но в голосе нет веселья. Только тлеющая злость. — Ты бы с удовольствием ему дала, верно? Поэтому идиотом меня назвала? — и снова смеется. Коротко и сердито, словно бы выталкивая из нутра сжатый в гелеобразные комки неусвоенный кислород. — Су-у-ка, я хуею…

Снова доводит меня до кипения и превращает в стерву. Ринувшись вперед, выбираюсь из угла, в который он затолкал. Процокав по плитке каблуками, замираю рядом, у его плеча.

— А может, и дала бы… — роняю небрежно, с какой-то отвратительной вульгарностью. — И раз уж ты хочешь совсем начистоту, знай: твой договор с Петром Алексеевичем меня ни к чему не обязывает. Я не предлагала тебе платить! Не просила меня выкупать! А значит, еще тебе не принадлежу. Я в праве сама себя продать. Так что можешь не волноваться, будто во что-то там вляпался. Не пожелаешь — не запачкаю.

Дима стремительно поворачивается.

Взгляд острый. Пробивает насквозь.

— Мне нужно подумать, — информирует тяжело и сипло. Не думаю, что это результат курения. Звучит так, словно щелочь погасили кислотой. — Уйди в дом.

— Я могу и совсем уйти… — пытаюсь поднять щит.

Но…

— Лия, — одним этим обращением Фильфиневич, как типичный варвар, разрубает и его, и меня пополам. Затыкаюсь, когда осознаю, что приобретенные в этой жизни защитные слои больше не работают. Без Ясмин я реально чувствую себя той девчонкой, которую Люцифер с легкостью подчинял. А может, дело в чем-то еще… Времени на полное осмысление у меня нет. Набрав в легкие побольше воздуха, смотрю во все глаза на него и внимаю каждому, черт возьми, слову: — Мне насрать, какого ты мнения о сделке. Я заплатил. У меня на руках твои долговые обязательства. А значит, ты будешь делать все, что я скажу, — голос не повышает, но есть в нем те вибрации, от которых у меня по коже бежит мороз. — В данный момент я услышал достаточно. Так что ты идешь в дом, поднимаешься на второй этаж, выбираешь одну из свободных спален, приводишь себя в порядок и ждешь, пока я, на хрен, тебя не позову. Все ясно?

Нет, ничего не ясно!

Я не хочу, чтобы было так! Не хочу считать себя должной ему! Не хочу зависеть! Не хочу, как рабыня, беспрекословно подчиняться!

Я не сказала самого главного! Он, блин, ни черта не знает!

Внутри все кричит, протестует, требует выхода.

Но…

Я же вижу лицо Фильфиневича. Непробиваемое. Безжалостное. Отстраненное. Чужое.

Он не услышит сейчас то, что я должна донести. Не поймет правильно. У него своя программа. Ему действительно нужно время, чтобы перестроиться.

А потому…

— Да, — выдыхаю, сдавая бой, который толком не успела начать. — Иду.

12

Взять ее вот такую?

© Дмитрий Фильфиневич

Еще мгновение. Сука, всего мгновение.

Сердце набатом. Эхо в ушах.

Ну вот и все. Шмидт уходит.

Я выдыхаю. И то, что держал на исходе сил, рушится.

«Все, что тебя интересует — было…»

Тело бьется в судорогах, словно из него выскоблили душу. Добить бы эту тварь ногами. Лишить сути, которая не дает жить. На кой хуй мне полная комплектация, если я, блядь, невыездной?! А?! На кой?!

Да, мать вашу… В утиль приговор.

Эта ебучая дрянь на жмуре собирает себя по кускам. Как есть, с грязью, юркает в разодранное тело и обратно под ребра укладывается. Похрен ей на сквозняки, значит. Даже в таком состоянии — разбитая и окровавленная — духовной пищи жаждет: хрипит, скулит и ноет. Требует, зверюга. Вымогает, прикладывая все силы, чтобы лишить меня опоры.

Скрежет. Хруст. В хлам.

В легких будто полости образуются. Новый глоток воздуха — не вдох, а тупо надрыв. До пупка тянет. Сука, не развязать бы.

Но воля и тут берет над болью верх. Использую ее как костыль.

Расправив плечи, пытаюсь разложить смятую в кизяк грудь. Не с первого раза, но мне это удается. На инстинкте следом откидываю голову — рассчитываю, что таким образом раскрою деформированные дыхательные пути и облегчу процесс поступления кислорода. Со скрипом, но срабатывает.

Второй вдох чуть тише, с привкусом железа.

Как только тело охватывает жар, по взмокшей спине, вдоль трещащего от напряжения позвоночника, поднимается могильный холод.

Знал бы, что способен утащить — не сопротивлялся бы.

Но я ведь понимаю, что все это лишь тупые заигрывания. Затяжная пытка. Гребаная дрессировка, которая истязает, но не убивает.

Тело парует и трясется. Расползается по заплатам.

«Все, что тебя интересует — было…»

На трясущихся ногах делаю шаг назад. Потом вперед. Снова назад. Топчусь, словно боец, которому осталась секунда до нокаута.

Последняя секунда… Новая последняя секунда.

Какого хуя только спрашивал?! Осознавал же, что этот удар мне не выдержать!

Закрываю лицо руками. Забывая о дрожащей на кончиках пальцев сигарете, тру, пока не нагреваются мышцы.

«Спокойно», — твержу себе.

Но это лишь раздражает. Потому что спокойным быть невозможно. Самообладание лопнуло, как долбаная труба, и теперь все дерьмо льется наружу.

Не могу остановить.

«Все, что тебя интересует — было…»

Зубы сжимаются так, что челюсть сводит. Рука сама собой тянется к лежащей на краю стола стеклянной пепельнице. Машинально взвесив ее тяжесть, в надежде израсходовать хоть малую часть бушующих за грудиной эмоций, с размахом отправляю в стену.

Удар. Дребезг. Град мелких осколков.

А мне не легче. Конечно же, мне, сука, не легче.

Но если сравнивать, тишина действует еще хуже. Намертво вцепляясь в затылок, загоняет в чертову яму.