Секрет княжны Романовской (СИ). Страница 8

— И не говорите, — светски поддержала я.

— И все же я надеюсь, что вы будете беречь себя, — Николай поднес мою руку к губам.

Спокойный жест вдруг заставил мое сердце снова учащенно биться, словно я только что опять вальсировала. Необыкновенно зрелый для своих лет, рассудительный, стильный — да о таком женихе можно было только мечтать!

«Где ж ты был в мои девятнадцать», — украдкой вздохнула я и сразу поймала себя на мысли, что тогда-то мне нравились напористые нахалы в безразмерных толстовках. Точно, и в нелепых штанах, которые здесь приняли бы за исподнее и тотчас высмеяли «модников». Ладно, что было, то было, а сейчас наконец-то рядом во всех смыслах образцовый красавчик.

Но тут мои размышления были прерваны самым банальным образом — откуда-то вынырнула тетушка Виринея, все с тем же кружевным платочком в руках. Голосом, полным паники, она сообщила так, будто этого зависела судьба мира:

— Папенька велели запрягать, они куда-то выезжают! Что же делать?!

Глава 13. Неотложное дело

Виринея Петровна, заламывая руки, металась на террасе, полным драматизма голосом вопрошая, да кто ж это видывал, чтобы в день помолвки родной дочери отец посреди праздника все бросил и уехал по делам в Петербург.

Папенька, улыбаясь в усы, только качал головой в ответ на ее причитания, наблюдая, как впрягают лошадей в экипаж.

— Что-то случилось? — осторожно осведомилась я, видя, что он не встревожен, а скорее обрадован и полон предвкушения.

Вместо ответа он протянул мне депешу, где значилось: «Прибыл немецкий ящик».

Недоуменно подняв брови, я еще раз перечитала загадочный набор слов.

— Изобретение Кирхгофа и Бунзена, — пояснил он. — Весной я писал им с просьбой прояснить кое-что из их нового научного труда, а они обещали прислать образец прибора. Невозможно удержаться!

— Ради какой-то немецкой коробки сорвать дочери праздник, — продолжала скулить тетушка.

— Празднуйте в свое удовольствие, — ответил ей Лейхтенбергский. — Я вернусь завтра и присоединюсь.

Чуть поодаль стояла маменька, на ее лице явственно боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она была рада за супруга, получившего приятную весть, с другой стороны — ее беспокоило продолжение праздника. Стало жаль эту еще довольно молодую, но уже заметно уставшую от жизни женщину.

И тут меня осенило:

— Есть способ не прерывать праздник! Мы ведь можем составить компанию папеньке и поехать все вместе!

Охнув, Виринея Петровна так и застыла на месте, косясь на маменьку.

— Превосходная идея, — вдруг сказал папенька. — Мon amour, pourquoi pas?

Маменька кивнула. Тотчас идея, хоть и являлась весьма революционной, моментально была оценена как «очаровательный каприз юной невесты» — именно так прозвучало среди гостей.

И начались дружные сборы в путь.

Выехали уже на закате, и все мероприятие откровенно походило на авантюру. Аскольд Иванович, улучив момент, успел прошипеть мне, что я слишком много себе позволяю и что покойная Шурочка была воспитана куда лучше меня. Пожав плечами, я оставила его без ответа и заняла место в экипаже.

Николай сел вместе со мной, но романтическое уединение тотчас нарушил его младший брат, втиснувшись с нами. Младшие княжны остались в усадьбе с маменькой, они махали нам вслед. Даже издали было видно, как Эжени вновь покраснела, когда младший Ольденбургский помахал в ответ.

Обменявшись понимающими улыбками с женихом, я посмотрела в окно, где все быстрее мелькали придорожные кусты.

А затем промчался всадник, взметая пыль, пронизанную последними лучами красного закатного солнца. И даже не по силуэту, а по какому-то внутреннему ощущению я признала в нем Штерна.

Только я поняла, кто едет с нами, как почувствовала, что начинаю краснеть подобно Эжени. Ну, это перебор! Вокруг полно красивых мужчин с потрясающей военной выправкой, галантных и состоятельных, мой жених — вообще бесподобен, а я начинаю зацикливаться на этом Штерне?!

«Нет уж, нужно взять себя в руки, — решила я. — С этой минуты все мое внимание будет принадлежать Николаю!»

Сказано — сделано. Почти весь путь мы провели за увлекательной беседой. Лошади шли бодрой рысью, и через полтора часа впереди показалась первая застава.

Вскоре мы въехали в полутемный Петербург.

Было странно наблюдать знакомые места в совершенно ином виде, нежели тот, к которому привыкла с детства. Ни сверкающих витрин, ни вечерней иллюминации даже в центре города. Только колеблющийся свет множества свечей в некоторых окнах достаточно богатых домов или тусклое мигание масляных ламп в домах попроще. Пустые мостовые, наглухо запертые подворотни — никакой ночной жизни.

Зато на Ростральных колоннах ярко сияли факелы, делая Стрелку видной издали — ведь здесь они выполняли ту задачу, для которой и были созданы.

— Вы так всматриваетесь, будто что-то ищете, — заметил Николай.

— Просто соскучилась по городской жизни, — нашлась я, продолжая разглядывать плывущие мимо дома и улицы. — Знаете ли, лето в деревне… порой бывает так утомительно!

Наконец мы подъехали к роскошному зданию, в моем мире принадлежавшему Горному институту. Мощный фасад с колоннадой в античном стиле, выходящий на Неву, выглядел еще величественнее, чем я привыкла видеть.

Выйдя из экипажа, мы все вместе поднялись в здание, где навстречу нам шагнул высокий мощный мужчина в роскошном мундире с эполетами.

— Ваше величество…

И все склонили головы, приветствуя императора.

Глава 14. Немецкий ящик

Государь сразу произвел необычайно сильное впечатление. Так бывает, когда сталкиваешься с человеком, облеченным властью, но не рвавшимся к ней, а получившим по праву наследования и долгие годы готовившимся к вступлению на престол. Видно, когда человек понимает все скрытые минусы своего положения и принимает их неизбежность, беря на себя ответственность за целое государство. Эта сила словно окутывала императора, наполняя окружающих уверенностью: да, именно он достоин править нами.

Черты его лица были одновременно знакомы мне — по парадным портретам — и совершенно новы. Но в любом случае, такие правильные черты не зря увековечивали многие художники. Аккуратная стрижка обрамляла высокий лоб, прорезанный несколькими морщинами. Что удивило — так это сильный загар, совершенно не аристократичный. Видимо, долгие путешествия дали себя знать, особенно после такого жаркого лета, как минувшее (о лете я уже наслышалась на балу).

Выражение лица у государя было довольно спокойным, но в его позе и облике в целом чувствовалось скрытое напряжение. Взглянув на меня, император немного удивленно обратился к Лейхтенбергскому:

— Ты с детьми?

— Шурочка любопытствует — не смог отказать, — развел руками папенька. — Остальных с супругой оставил дома.

— Любимая дочь, — понимающе улыбнулся государь. — Впрочем, это не помешает. Идем же, не стоит терять времени!

Быстро переговариваясь на смеси русского, французского и немецкого, мужчины направились по переходам здания вглубь. Мне оставалось только подхватить юбки и поспешить следом, хотя это было довольно трудно сделать в таком широком кринолине. Николай не отставал ни на шаг, потеснив остальных, среди которых были Аскольд Иванович, Лев Вениаминыч и, разумеется, Штерн.

Император и герцог непринужденно общались, как лучшие друзья — видимо, близкое родство давало повод отринуть лишние церемонии. Судя по обрывкам беседы, обсуждался какой-то новейший немецкий прибор, прибывший несколько часов назад прямиком из Гейдельберга от профессора Густава Кирхгофа.

Курс физики я проходила в университете, но детально вспомнить, что такого сделал Кирхгоф, не могла, к тому же вкрапления иностранной речи мешали уловить суть рассуждений. И все же старалась вслушиваться — возможно, Шурочка-то все это знает, а потому не должна попасть впросак.

Миновав запутанные переходы, мы оказались в просторном полутемном помещении без окон, подсвеченном лампами непонятной системы.