Предатель. Я сотру тебя! (СИ). Страница 7

Утро не принесло облегчения. Лиза провела почти бессонную ночь в салоне, дожидаясь, когда можно будет идти домой — в пустую крепость, где предстоял еще более страшный разговор. Она накрасилась тщательно, скрывая синяки под глазами, надела строгий костюм — доспехи. Надо было быть сильной. Для Кати.

Она заказала Кате любимые круассаны, поставила какао. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она услышала шаги дочери на лестнице. Катя вошла на кухню, еще сонная, в пижаме с единорогами, ее юное лицо беззаботное.

— Привет, мам! — Она зевнула, потянулась. — Что за пир? Экзамены еще не скоро… — Она села, взяла круассан.

— Катюша… — Лиза села напротив, взяла ее руку. Ладонь дочери была теплой, доверчивой. — Доченька, мне нужно сказать тебе что-то очень важное. И очень тяжелое. — Она увидела, как беззаботность мгновенно слетела с Катиного лица, сменившись настороженностью. — Это про папу. И про меня.

— Что? Папа что? С ним что-то? — В глазах Кати мелькнул страх.

— С ним все в порядке. Физически. — Лиза крепче сжала ее руку. — Катюш… вчера… я застала папу. В ресторане. С другой женщиной. Они… они были вместе. Очень близко. — Она не смогла сказать "целовались". Не перед дочерью.

Катя выдернула руку, как от огня. Ее лицо побелело.

— Что? — Шепот был еле слышен. — Что ты сказала? Нет… Мама, нет! Ты врешь! Или… или ошиблась! Может, это работа? Клиентка? Может, ты не так поняла? — Голос ее повышался, становился визгливым. Глаза огромными, полными ужаса и отрицания. Точь-в-точь как Миша.

— Катя, я видела. Я не ошиблась. Он… он не отрицал. — Лиза попыталась снова взять ее руку, но Катя отпрянула, вскочила из-за стола.

— Нет! Не верю! Не может быть! Папа… папа бы никогда! — Слезы хлынули из ее глаз. Но это были не слезы горя. Это были слезы ярости. Ярости на нее. — Ты… ты его довела! Ты вечно на работе! Вечно усталая! Вечно всем недовольна! Он же говорил! Говорил, что ты холодная! Что тебе только салон важен! Ты сама виновата! Ты все испортила! Ты разрушила нашу семью!

Каждое слово било Лизу по лицу, как хлыст. Она сидела, онемев, глядя на дочь, чье лицо, обычно такое милое, исказилось ненавистью и болью.

— Катенька, нет… — попыталась она вставить слово, но голос предательски дрожал. Смятение охватило ее. Она была готова к слезам, к вопросам, даже к гневу. Но не к этой лютой, направленной на нее ненависти. Не к этим обвинениям, эхом повторяющим слова Бориса из салона. Он уже успел отравить ее?

— Молчи! — закричала Катя, трясясь всем телом. — Я не хочу тебя слушать! Ты врешь! Папа… папа хороший! Он любит нас! А ты… ты хочешь нас разлучить! Ты завидуешь, что я его люблю! Ты… ты предательница! Ты предала его! Предала нас!

Она развернулась и бросилась вон из кухни. Ее рыдания и топот ног по лестнице прозвучали для Лизы похоронным маршем. Дверь в комнату Кати захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в буфете.

Лиза сидела за столом, среди недоеденных круассанов и остывшего какао. Две чашки. Двое детей. Никто не поверил. Сын сомневался, искал вину в ней. Дочь — ненавидела, обвиняла, называла предательницей. Слова Кати "Ты предала его!" звенели в ушах.

Предатель. Этим словом они теперь клеймили ее. Оба. И тот, кто настоящий предатель, уже праздновал первую победу в самой грязной игре — игре за души их детей.

Глава 10

Следы ночных слез жгли лицо Лизы, а в ушах стоял визг дочери: «Предательница!». Она сидела в опустевшем доме, кухня казалась чужой и враждебной после утреннего взрыва. Силы были на нуле, но останавливаться было нельзя. Удар по салону был неизбежен.

Она приехала раньше всех. Безупречные кресла, сверкающие инструменты, ряды идеальных флаконов — здесь царил ее порядок. Она пыталась погрузиться в рутину подготовки, но угроза Бориса висела в воздухе.

И она пришла. Точно к открытию… Люди в белых халатах с каменными лицами. Женщины с театральной истерикой в глазах. Мужчина с камерой, нацеленной, как оружие.

— Внеплановая проверка СЭС, — бросил главный, сунув бумагу с печатью Лизе под нос. — Анонимная жалоба. Нарушения режима. Журналы дезинфекции. Медкнижки. Сертификаты на краски. Документы на хранение химикатов. Немедленно. Настя остолбенела. По спине Лизы пробежал ледяной холод. Началось.

— Настя, предоставь все, — голос Лизы звучал ровно, вопреки внутренней дрожи.

Начался спектакль. «Проверяющие» не проверяли — выискивали. Переворачивали стерильные инструменты, тыкали пальцами в блестящие поверхности, нюхали краски с преувеличенным отвращением. «Клиентки» завели истерику:

— Удушье! Отрава! — визжала одна, хватая себя за горло у банки с осветлителем.

— Руки грязные! Заразите! Закрыть эту заразу! — орала другая, тыча в мастера.

Фотограф щелкал камерой, ловя хаос, растерянность Насти, ледяную маску Лизы. Главный вещал:

— Нарушение хранения, пункт 7.3! Подозрение на дезинфекцию! Медкнижка просрочена на три дня! Серьезно! Составляем акт о приостановке…

В дверях — тень. Катя. Глаза заплаканные, лицо — замкнутое, каменное. Рядом — Миша. Он стоял, как статуя, сумка за плечом — явно с ночного поезда. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по хаосу, по орущим женщинам, по белым халатам, намертво остановившись на Лизе. Ни капли сочувствия. Только вопрос. Лиза увидела их. Увидела их шок. Но не сочувствие. Не поддержку. Отстраненность. Они пришли не помочь. Пришли увидеть. Катя скрестила руки на груди, ее подбородок дрожал, но губы были сжаты в тонкую, обиженную линию. Миша не двигался, его лицо было непроницаемой маской, скрывающей бурю под спудом. Их присутствие было ударом посильнее проверки. Внутри у Лизы все переворачивалось. Они не понимают. Им страшно. Они просто дети. Я не виню их за вчера. Они запутались. Она оправдывала их в своих мыслях, сердцем понимая их боль и неспособность принять правду. Миша шагнул вперед, его голос прозвучал громко, режуще четко на фоне визга:

— Мама. Что здесь происходит? Объясни.

Фотограф тут же развернул объектив на них — идеальный кадр: "Разгром салона и семейный скандал".

— Это провокация, — начала Лиза, обращаясь больше к детям, чем к проверяющим. Голос ее, несмотря на все усилия, дрогнул. — Мелкие нарушения раздувают…

— Провокация? — Катя вдруг взорвалась, ее голос звенел от гнева и слез. Она указала пальцем на Лизу, игнорируя орущих женщин и белые халаты. — Это ты все устроила? Опять? Чтобы отвлечь? Чтобы мы забыли, что ты напала на папу? Чтобы оправдать свои истерики? Ты… ты сама наняла этих людей?

Слова дочери ударили Лизу, как нож в спину. Она увидела, как Миша чуть помрачнел — он задумался над версией сестры. Они все еще не верили. Шок не снял недоверия. Он лишь искал новые поводы обвинить ее.

— Катя, нет! — попыталась возразить Лиза, но проверяющий перебил, обращаясь к фотографу:

— Снимите! Семейные разборки на фоне нарушений! Владелица срывается!

— Я не срываюсь! — крикнула Лиза, теряя самообладание. Она повернулась к детям, отчаяние прорывая ледяную оболочку. — Это Борис! Он устроил эту проверку! Чтобы сломать меня! Чтобы я приползла к нему! Вы не видите?

Катя фыркнула, полная презрения. Миша смотрел на мать долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: "А где доказательства? Может, это ты врешь снова?". Он ничего не сказал. Просто взял Катю за локоть.

— Пойдем, Кать… — Его голос был ледяным. Он бросил последний взгляд на Лизу — взгляд разочарования, почти брезгливости — и увел сестру. Они ушли, не оглянувшись, оставив ее одну посреди хаоса, под щелчки камеры и торжествующий взгляд главного проверяющего.

Проверка длилась вечность. Составили акт с «нарушениями». Запретили работу. Фотограф ушел с «сенсацией». «Клиентки» испарились. Настя рыдала втихомолку. Салон лежал в руинах — и не только физически. Репутация, гордость — все было растоптано.

Лиза стояла с актом в руках, глядя на дверь, где исчезли дети. Лиза все равно понимала их и это отношение к ней. Они ничего не видят. Они не способны мыслить здраво. Они — жертвы его манипуляций. Они ушли, считая ее истеричкой, лгуньей, возможно, виновницей этого позора. Они были потеряны для нее сильнее, чем когда-либо.