СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ). Страница 17

Жадные сволочи не взрывают себя в поездах. Они для того и воруют, чтоб потом хорошо жить.

В вагоне старшина хотел замкнуть цепь вручную. Когда понял, что планы сорваны. Шел на смерть. Сознательно.

Он видел меня, видел мой пистолет, направленный ему в грудь. Любой нормальный ворюга поднял бы руки вверх и начал орать «Не стреляйте, я все скажу!».

Что сделал старшина? Кинулся к детонатору. Это — верный способ взлететь на воздух вместе со всем поездом. Тем более, Селиванов знал, что именно этот вагон напичкан взрывчаткой.

Ради денег? Бред. Деньги мертвецам не нужны. В гробу карманов нет, и на том свете ты особо не разгуляешься. Ради идеи?

Я внимательно посмотрел на Селиванова. Тот упорно таращил глаза, пускал пузыри и продолжал выдавать свое протяжное «ы-ы-ы-ы-ы».

Нет, все же этот на идейного не похож. На маньяка, как Лесник, — тоже. Сценарий поведения после того, как попал в руки СМЕРШ, совсем иной. Главное, что его беспокоит — не сказать ничего лишнего. Поэтому и под психа косит. Защищает кого-то. Не себя.

Кого-то… Ну да. Есть человек, очень важный для него. Почти как у Рыкова.

Крестовский — из будущего. У него, как ни крути, определенный склад ума. Он не вербует случайных людей. Выбирает конкретных. Изначально выбирал. Еще в 2025. Либо психов, как Федотов. Либо тех, на кого можно надавить через близких.

Крестовский бьет по болевым точкам. Находит уязвимость в биографии и давит на нее, не оставляя выбора.

Селиванов подписался на все это, потому что у него есть причина, которая важнее собственной жизни. Причина, по которой в будущем Крестовский нашел его имя в списке предателей.

Кто это может быть? Мать? Жена? Ребенок?

Скорее всего, ребенок. Только ради детей люди идут на такое безумие. Переступают через инстинкт самосохранения. Селиванову лет двадцать пять. Может, двадцать семь. Ну не больше тридцати точно. Значит, ребенок мелкий.

Угроза жизни? Сомнительно. Спасение? Вот тут больше похоже на правду. Лесник предложил спасти ребенка… Хм… Рабочая версия. От этого и буду отталкиваться.

— Знаешь, Петр Иванович, — произнес вслух, с интересом рассматривая лицо Селиванова. — А ведь тот, кто тебе обещал помочь… Тот, ради кого ты этот спектакль устраиваешь… Он мертв.

Старшина еле заметно дёрнулся. Крохотное микродвижение. Продолжал мычать, но интонация его голоса изменилась. Появилось напряжение.

— Ты думаешь, он всемогущий? — с усмешкой поинтересовался я — Думаешь, спасет? Уже нет. Зачем ты в этот поезд полез? А, старшина? Теперь только я смогу тебе помочь. Больше рассчитывать не на кого.

Селиванов резко замолчал. Пару секунд пялился в потолок. Затем медленно повернул голову.

В его взгляде уже не было безумия. Маска спала. Там плескался страх. Осознанный, человеческий, животный страх. И боль. Не за себя.

— О чем ты, лейтенант? — Голос нормальный, трезвый, адекватный. Только слабый. Ранение, видимо, сказалось.

— О твоем заказчике. О Федотове. Или как он представился? Иванов, Петров, Сидоров. Называй как хочешь. Его убили. Вчера. Убили те, на кого он работал.

Селиванов дёрнулся. Толстая верёвка, которой была привязана его рука, впилась в кожу.

— Врешь… — выдохнул он.

— Зачем мне врать? Труп у нас. Лежит себе. Пока что. Еще не закопали. Могу организовать экскурсию. Пуля в голову.

Я наклонился ближе.

— А теперь включи мозги, Петя. И расскажи все, как есть. Он что-то обещал. Что-то очень важное. Не деньги, нет. Деньги ни к чему, раз на смерть шел. Был готов взлететь на воздух вместе с поездом. Значит, плата предназначалась не тебе. Он обещал спасти кого-то из твоих близких?

Лицо Селиванова исказилось гримасой боли, губы побелели.

— Что обещал? — давил я. — Кому? Кто нуждается в помощи и что такого он мог дать?

Старшина тяжело, часто задышал. На повязке проступило маленькое алое пятнышко. Рана. Потревожил ее. Но при этом даже бровью не повел. Физическая боль была ничтожной, по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Надо додавливать. Он вот-вот сломается.

— Так вот, слушай меня внимательно. Повторяю, Федотов мертв. Все его обещания — пшик. Он уже ничего не может сделать. А я — могу. Тебе по-любому светит хреновый конец. Но ты ведь на другое и не рассчитывал. Может, стоит подумать о тех, ради кого влез в это дерьмище?

Селиванов закрыл глаза. Лежал так несколько секунд. Потом резко открыл и посмотрел прямо на меня.

— Дочка… — выдохнул он. — Мы с ее матерью не женаты. Были… До войны закрутилось. Потом уехал в город. Немцы напали — ушел на фронт. Сам я местный. С этих краёв. Здесь и встретились снова. Несколько месяцев назад. Только тогда узнал, что ребенок есть. Баба — дура. Не сказала ничего. Письма даже не написала. Позора не побоялась, лишь бы меня не искать. Мол, бросил ее. На город променял. Дура!

— Что с дочерью?

— Сахарная болезнь.

Я подвис. Сахарная болезнь? Диабет, что ли? Ну… Тогда, наверное, это действительно проблема. Думаю, с лекарствами сейчас напряг.

— Инсулин?

— Да. Наш-то… дрянь. От него шишки остаются…Высыпает всякое. Пятнами прямо покрывается. Да и нет его нигде. Достать невозможно. А он принес несколько флаконов. Датский, вроде бы. Чистый. Сказал — аванс. Машка… Это дочка моя. Так она после первого укола ожила.

В голосе Селиванова было столько отчаяния, что даже Карась неловко кашлянул возле двери.

— Он обещал вывезти их. Сначала в Германию, а потом — в Швейцарию. В клинику. Сказал: «Если ты умрешь, они будут жить в раю».

— И ты поверил?

— А у меня выбор был⁈ — закричал Селиванов, дернувшись всем телом так, что кровать лязгнула ножками по полу. — Ты видел, как она умирает⁈ Как от нее ацетоном несет⁈ Как она пить просит⁈ А я видел! Ей всего пять лет! Слышишь⁈ Пять! Я-то что? Свое пожил. Помру — так и не жалко.

Старшина упал на подушку, хватая ртом воздух.

— А теперь… теперь все? Инсулина не будет?

Я молча смотрел на Селиванова. Передо мной был отец, доведенный до безумия, которого цинично использовал Крестовский. Так понимаю, старшина один черт стал бы предателем, раз его в будущем нашел этот шизик. И так же, скорее всего, из-за дочери.

Черт его знает. Это сейчас не столь важно.

— Послушай, Петя, — сказал я жестко. — Федотов тебя использовал. Он бы их не вывез. Он бы их бросил. Или убил, чтобы замести следы. Ему плевать на твою Машу. Для него вы — расходный материал.

Селиванов посмотрел на меня с недоверием.

— Но инсулин… Он же дал…

— Дал, чтобы купить тебя. Как собаку куском мяса. Я не могу отправить твоих близких в Швейцарию. Но могу найти лекарство. Мы перетряхнем все склады, все медсанбаты. А тебе, сам понимаешь, придется отвечать. Тут уже ничего не поделаешь.

— Отвечать⁈ Да черт с ним. Отвечу! Ты скажи, лейтенант, правда лекарство найдёшь?.. — в голосе старшины отчётливо слышалась робкая надежда.

— Слово офицера. Но ты должен нам помочь. Нужна правда. Вся.

— Скажу! — Селиванов попытался приподняться на локте, поморщился от боли. Снова упал на подушку, — Что знаю — до последнего словечка!

— Вот и ладненько… Откуда взрывчатка? — начал я допрос.

— С моего склада. Я же завскладом трофейного имущества числюсь. У нас там черта лысого можно найти. Немецкий тол, в шашках, стандартный. Несколько дней его откладывал. Прятал дома, в погребе.

— Как он попал на станцию?

— Машина к складу приписана, трофеи возить.

— Ты просто взял ее и поехал?— Я недоверчиво хмыкнул. — Без путевого листа тебя бы на первом перекрестке ВАИшники взяли.

Селиванов криво усмехнулся.

— У меня печать имеется. Все чин-чинарем. Сам себе путевку выписал. Срочная доставка партии трофейного инструмента в эшелон ремонтной бригады. Шофера своего, Ваську, спиртом напоил до беспамятства, чтоб не мешал. Потом за руль сел.

— А на постах?

— Документами Илья обеспечил. На машину пропуск был. Сказал, один день действует. Отвез все в Золотухино. Подогнал машину прямо к путям. Схему станции тоже Илья дал. Обозначил, в какой день и час там будет «окно» в охране. Перетащил в пакгауз, что возле третьего пути. Доски гнилые в полу. Вскрыл и спрятал под настил.