Князь Серебряный. Страница 3

На княжиче Мстиславском был надет белый атласный кафтан. Из-за низко вырезанного ворота виднелась белоснежная тоже шёлковая рубаха. Обшитые жемчугами запястья плотно стягивали у кистей широкие рукава кафтана, широко в несколько обхватов подпоясанного малиновым шелковым кушаком с выпущенною в два конца золотою бахромой. За кушак были заткнуты кожаные шитые шёлком перчатки. Бархатные тёмно-зелёные штаны заправлены были в желтые сафьянные сапоги, с серебряными скобами на каблуках, с голенищами, шитыми жемчугом. Поверх кафтана надет был внакидку шелковый легкий опашень малинового цвета, застегнутый на груди двойною рубиновую запоной. Голову Ивана… пусть будет свет Фёдоровича, хотя и не дорос ещё, до Фёдоровича, всего пятнадцать лет князю, покрывала белая парчовая мурмолка с гибким красным пером, которое качалось от каждого движения, играя солнечными лучами на прикреплённых к нему небольших рубинах. Павлин павлином. И смех похож на чудесное пение павлинов. Можно и вороньим карканьем назвать.

Юрий подошёл к нему, вынул из-за спины одноствольный пистоль, глянул, есть ли порох на полке, и, приставив ствол к колену Мстиславского, потянул за спусковой крючок.

Глава 2

Грановитая палата – она не маленькая. Её и вдоль, и поперёк можно шагами мерять и мерять. И ничто этому не помешает, ну разве опорная колонна в центре. Сам же этот центр пустой, а лавки и стулья стоят вдоль стен под высоко расположенными окнами. По центру же на пол брошено несколько ковров персидских. Так себе красота. Цвета блёклые – бежево-коричневые. Возможно, это делает ковры дороже. Ну, там не крашеные нити, а специально изготовленные из шерсти верблюдов такого цвета. Верблюды ведь и белые бывают, и коричневые, и бежевые, и даже чёрные. При этом бежево-коричневых оттенков несколько. Там, в Персии, для каждого этого цвета верблюда, и даже для каждого оттенка, есть своё название. Возможно, это и дорого, но блёкло, и по сравнению с росписью стен и потолка, всеми красками сверкающих в свете заходящего солнца, врывающегося в Грановитую палату через новенькие, всего две недели назад привезённые по приказу Юрия в Москву, стекла, кажутся тусклыми и бедными, обделёнными судьбой и красками.

Бабах. Гром выстрела рванул воздух в палате и зазвенели серебряные кубки, стоящие на полках вдоль стен. Юрия окутало облако серого дыма, а так как ветра не было, то вспухнув оно продолжало висеть, скрывая от взора остальных Мстиславского и Юрия Васильевича. Наконец, через пару секунд, показавшихся всем очень длинными, из облака дыма вывалился Иван Мстиславский и стал, сотрясая воздух воем, кататься по этим блёклым коврам, добавляя им яркого цвета – красного. Кровь хлестала из развороченного пулей колена князя. Юрий не слышал звуков, но додумать-то кто ему мешает. Память Борового подсказывала, что должно звучать и как.

Трусы!!! Боегуны! Злякались! А как горожан конями давить и плетью стегать по людям, с уверенностью, что тебе не ответят, так вон какой смелый! Герой! А сейчас что?! Сейчас бросились все на пол со стульев и лавок и голову руками закрыли. Так и захотелось Артемию Васильевичу крикнуть фразу из фильма «А зори здесь тихие». «Алес, алес в угол»!

Вместо этого Боровой направил пистоль на дернувшегося от двери рынду в белом кафтане:

– Стой! Пристрелю, нехристь!

Молодец команду выполнил. Прямо с занесённой ногой и замер на мгновение. Но законы Ньютона не обманешь. Инерция существует и рында, переступив в спешке ногами, равновесие не сохранил и завалился вперёд на персидский ковёр, выпустив топорик из рук, тот до ковра не долетел и пробрякал звонко по доскам пола.

А вот Юрий Васильевич сплоховал. Дёрнувшийся, а потом падающий, рында заставил того сделать шаг назад и при этом нажать на спусковой крючок одного из стволов Doppelfausterа. Бабах. Минусы у пистолей современных есть. Хоть ложкой ешь. Одно из них, что между нажатием на спусковой крючок и вылетом пули проходит какое-то время. В этот раз повезло. Рында успел свалиться, и пуля прошла над ним, попав в полку с серебряными и золотыми кубками. В кубок брякнула. Тот полетел с полки, увлекая за собой товарищей, и всё это с таким весёлым звоном и грохотом, что половина Кремля услышала. Юрий, наблюдая беззвучную картину этого разрушения, и сам испугался.

– Иван! – дал пятуха Юрий Васильевич, – Я сказал тебе выпороть и отправить обычными воями на дальние засеки этих воров, поднявших руку на брата Великого князя! Встань и отдай приказ, а то я сейчас второго пристрелю! И всех их уничтожу! Пятьдесят плетей! И отцам их по пятьдесят за плохое воспитание сыновей!

Бабах. Теперь Юрий намерено выстрелил во вторую полку с золотыми кубками. Там так эффектно не получилось?! Почему экспромт не повторить. Чуть хуже получилось. Всего два кубка свалилось на пол. И звона не было, золото не захотело звенеть. Так, пробрякали по доскам, как сковороды чугунные. Услышать Боровой не мог, а представить-то кто мешает.

«Послушав» бряканье, ладно, посмотрев, Юрий сел к низкому «журнальному» столику, положил на него разряженные пистоли и сняв через голову пояс с берендейками, принялся трясущимися от напряжения руками, просыпая порох, и не попадая шомполом в ствол, заряжать их.

Все это происходило под вой Мстиславского, катающегося по дорогим верблюжьим коврам и обильно орошающего их кровью. Рот открывает, значит, воет.

– Лекаря вызовите! А то сдохнет, плетей, не получив! – опять чуть в конце сфальцетил Юрий.

Нет. Ничего не изменилось. Храбрецы лежат на коврах, никто не бросился жизнь за друга отдавать.

Как его там? Ай, не важно.

– Хованский… – ай, ну как там его? – Андрей! Бегом за лекарем. Трубецкой, перетяни ногу вору выше колена его поясом красивым.

Сначала начали переглядываться скакуны хреновы, но когда Юрий направил уже заряженный пистоль с клеймом сосновая шишка (клеймо оружейной гильдии Аугсбурга) на Андрея Петровича Хованского, то тот соизволил подскочить и убежал из палаты, споткнувшись по дороге об, выроненный рындой, топорик.

– Рында, – вспомнил о нём Юрий Васильевич, – помоги ногу вору перевязать. И потом беги за митрополитом. Службу в обед вёл в Архангельском соборе, возможно, там ещё.

Первым из оставшихся после бегства дворецкого удельного князя Владимира Старицкого, Андрея Петровича Хованского, подорвался рында. Тоже ведь набирают их из князей и детей бояр. При этом – это не служба, а почёт, денег за неё они не получают. Кравчими, постельничими, конюшенными и прочая служат. Но как этого величать и чьих он будет? Артемий Васильевич не знал. Одетый в белый кафтан юноша с таким же белым лицом не с Мстиславского стал пояс стягивать, а с себя, и вскоре умело перетянул им ногу орущего, должно быть, князя. Звуков Юрий Васильевич не слышал, но раз рот открыт, и шея напряжена, то кричит. А раз пистоль дёргается в руке, и из него дым валит, то он бабахает. Кубки падают на пол, так со звоном и грохотом.

Вскоре и Иван свет Васильевич поднялся. Он с опаской по дуге, огибая центральную колонну, стал подходить к братику младшему. Тот заряжал теперь двуствольный пистолет, казалось совершенно не обращая внимание на возню на персидских коврах. Старший брат после колонны пошёл к Юрию какими-то приставными шагами, боком. Эдак дуэлянты в кино к противнику стоят боком, грудь под выстрел не подставляя. При этом голова повёрнута к плечу. Вот и Иван шёл к братишке младшему боком, но голова повёрнута, и она чего-то говорила.

– Глухой я, брате. Глухой, но не юродивый. И бесы меня не обуяли. Я за тебя решил в стране отцом нашим тебе завещанной порядок навести, раз ты не можешь по лени или дурости. Нельзя, чтобы холопы на тебя или меня плеть поднимали. Руку эту рубить след. Ты же решил, холопам волю дать. Пусть в этот раз Ляпунов меня от плети спас, а в следующий раз не будет Тимофея Михайловича, так опояшут. А не угадали. Ты не можешь в отчине порядок установить, мне пришлось. Сегодня все должны быть выпороты и простыми воями в цепях отправлены на дальние засеки, и родители выпороты на Пожаре. И объявить должны, что их порют за то, что воспитали сыновей, которые людей лошадьми в Москве сшибали и на брата Великого князя руку подняли. И виру с каждого семейства треба взять – две большие лодьи к маю построить должны во Владимире. Каждое семейство. Не построят, я их лично пристрелю. Не детей. Родителей. А ещё должны на свой кошт создать в Москве по две команды из десяти человек и двух бочек с водой. Должны всё время с полными бочками ездить, и в случае пожара первые бросаться гасить его. Будут называться пожарными командами. Тако же и всем боярам укажи с сегодняшнего дня каждый должен две такие команды создать на свой кошт. Двадцать у нас бояр? Сорок пожарных команд должно быть создано. Через три дня проверю, не будет сего исполнено, приду в Думу и колено прострелю, тому кто команды не создал.