Подари мне ракушку каури. Рассказы и миниатюры. Страница 13

Лев Иосифович покорил тем, что рассказывал об авторах и персонажах произведений так, словно приближал их к нам в новый век и новый мир. Герои с их размышлениями и чувствами казались нашими современниками. А что изменилось? Только быт, способ передвижения, технические новшества, одежда. Но остались те же вопросы о смысле жизни, желание любви и понимания…

Лев Иосифович предложил мне выполнить научную работу для республиканского конкурса. Я согласилась – тем более, что он выступал моим руководителем.

Я и до этого не выходила из нашей студенческой библиотеки, кстати, очень богатой. А теперь и вовсе пропадала здесь, погружаясь в мир философии моего кумира – Льва Николаевича Толстого.

Я занялась сравнением его трактата «О жизни» и повести «Казаки».

Я еще ближе сошлась с Валентиной Петровной, библиотекарем, – умной интеллигентной и доброжелательной женщиной. Невысокая, с приятной, но несколько округлой фигурой, с симпатичными чертами лица, она представлялась мне такой же доброй, как и моя мама, по которой я очень тосковала.

Мы подолгу разговаривали с Валентиной Петровной о новых книгах и о моей работе. Ее рассуждения о Толстом и о его философии поражали меня своей глубиной.

Могла ли я, семнадцатилетняя, сравниться с ней в вопросах смысла жизни, любви, сложных отношений между мужчиной и женщиной?

«Действительно ли Оленин любил Марьяну? И как отличить влюбленность от настоящей любви?» – такие наивные вопросы я задавала ей. И она мне отвечала мягко и подробно, что-то зачитывая из книг, что-то цитируя по памяти.

Не сразу я узнала, что Валентина Петровна – жена Льва Иосифовича.

Оказывается, они вместе преподавали в Ленинграде, а когда родилась дочь, молодая мать оставила работу. Муж же ее защитил кандидатскую диссертацию, теперь работал над докторской. В наш городок они переехали потому, что здесь жили пожилые родители Валентины Петровны, которым теперь требовалось больше внимания.

Мысли о смысле жизни и об отношениях людей очень занимали меня в то время. И работа с произведениями Л. Толстого явилась тропинкой к трудам философов, которых я стала читать, пытаясь найти ответы на свои вопросы. Обратилась и к текстам мыслителей, о которых упоминал писатель.

«Жизнь – это распространение того света, который для блага людей сошел в них с неба», – цитирует Л. Толстой Конфуция. «Значит, теперь люди должны отдавать свой свет другим», – размышляю я.

Читаю в трактате: «Жизнь человека есть стремление к человеческому благу… Толпа, люди не мыслящие, понимают благо человека в благе его животной личности. Животное может жить только для своего тела… Но разумный человек не может жить так».

«Чем дольше живет человек, тем яснее он видит, что наслаждений становится все меньше и меньше, а скуки, пресыщения, трудов, страданий все больше и больше», – рассуждает мой Писатель. Он считает, что, только поднимаясь на высоту над жизнью животной (когда человек думает только о благе тела), можно видеть призрачность своего животного существования…

Только подчиняя свою жизнь закону разума и думая о духовном и душевном своем развитии, о благе других людей, мы имеем настоящую жизнь – такой первый вывод сделала я тогда.

В конце октября по-особому радовало приглушенное золото осени; тянулись к солнцу цветы, с неохотой отдавая густой аромат ветру, вестнику предзимья, пытавшемуся охладить степной воздух. Словно зрелая женщина, осень сияла и согревала теплом, томилась чувствами, которые неведомы юной девушке.

Это особое сияние влюбленной и счастливой женщины мы и заметили в Анне Аркадьевне.

Студенты продолжали называть ее дамой с собачкой (хотя и не знали, была ли у нее собака), но произносилось это с теплотой. Мы ее полюбили.

Я была согласна, что она (только на первый взгляд) напоминает героиню Чехова некоторыми манерами. Но и только.

Анна Аркадьевна покорила нас умом, интересно построенными занятиями, любовью к музыке, дружеским отношением и некоторой таинственной романтичностью, по-старинному утонченной и чувственной.

Лев Иосифович все чаще заглядывал в кабинет во время перерыва, вежливо и мягко говорил: «Анна Аркадьевна, зайдите, пожалуйста, ко мне, как освободитесь». В эти минуты я замечала нежность в его темных глазах, словно он видел что-то хрупкое, воздушное, но столь дорогое и редкое, что взгляд невольно ласкал и гладил ее лицо. И я представляла, как он наклоняется к ней с высоты своего роста и осторожно дотрагивается до ее щеки.

Она молча кивала, не глядя на него, еле заметно поправляла выбившийся локон и продолжала лекцию слегка хрипловатым голосом. Я ловила ее смущенный и счастливый взгляд – словно тепло шло по всему ее телу и нежило его. Мне казалось, что в это время она слышала виолончель из «Осени» Пьяццоллы, которая от созерцания красоты замирала на миг и вновь звучала волнующим призывом любви…

Надя, сидевшая на семинаре рядом со мной, прервала мои витания в облаках словами:

– У них любовь…

– У кого? – не поняла я.

– У дамы с Львом Иосифовичем, – шепотом сообщила она.

Я, не снявшая до сих пор розовых очков, об этом и не догадывалась. Писала стихи о любви, печаталась в местной газете. Я словно была окутана вечным романтическим настроением от любимой учебы, чудесных преподавателей, от писем моего Вити, который ждал меня в Ленинграде.

Как я это восприняла? С удивлением и сочувствием. Я не могла представить ничего низкого в отношениях этих людей, которые стали моими, если не кумирами, то весьма почитаемыми преподавателями. Честно сказать, и представления о жизни и тем более о любви у меня были светлые и радужные.

Вечером я долго не могла заснуть: пыталась определить свое отношение к тому, что узнала. Поняла одно: уважение к этим людям не исчезло, любопытства не было, а их чувства, трогательные и сдержанные, вызвали эмоциональный отклик в моей душе. Я думала, он увидел в ней то, что мы не замечали. Любящий взгляд видит далеко.

Но я не могла не понимать страдания Валентины Петровны, если она все знала. И я ей сочувствовала и, помнится, даже во сне шептала: «Помоги ей». И просила, сама не знаю кого, наверное, все-таки Бога (хотя считалось, что мы не верим в его существование), чтобы он не допустил трагедии и защитил всех троих дорогих мне людей.

Приближалось время защиты моей работы.

– Вера, приходите к нам домой в субботу. Мы закончим обсуждение вашего труда и сделаем последнюю корректировку, – предложил Лев Иосифович.

Я смутилась: еще ни у одного преподавателя я не была дома.

Валентина Петровна встретила меня с радостью, познакомила с дочкой, четырнадцатилетней Лилией, потом проводила в кабинет, где меня ждал мой преподаватель.

– Сегодня работаем до победного конца, – предложил Лев Иосифович.

Мы увлеклись работой, и моя скованность постепенно исчезла.

Когда мы перешли к вопросу о любви в произведениях Толстого, голос моего руководителя зазвучал иначе, как мне показалось, – стали отчетливо проступать грустные нотки.

Говоря о любви Дмитрия Оленина к Марьяне, Лев Иосифович зачитал из трактата «О жизни»: «Чувство – разрешающее все противоречия жизни человеческой и дающее наибольшее благо человеку, знают все люди. Чувство это есть любовь». Я же в эту минуту подумала о том, что любовь приносит и страдания, как это происходит, я чувствовала, с Львом Иосифовичем…

Мы не заметили, как за окном стемнело. Валентина Петровна пригласила нас к столу. Я поблагодарила и собралась уходить. Но меня не отпустили.

За ужином говорили о литературе. Валентина Петровна и Лев Иосифович читали стихи: кто-то из них начинал строку, другой продолжал. Иногда и мы с Лилией включались в этот поэтический разговор.

Уходила я с ощущением тепла.

И вдруг на улице вспомнила строки Блока, которые читал Лев Иосифович:

Но люблю я тебя и за слабость мою,

За горькую долю и силу твою…

И двойственно нам приказанье судьбы: