Меч и посох (СИ). Страница 29

Телемах хорош собой и крепок, как молодой дуб. И он глаз не сводит со своей жены, с которой они только что принесли клятвы друг другу. Кимато пошла в мать, такая же броско красивая, дерзкая, заметная в любой толпе. Ее сестра сидит неподалеку, рядом с родителями. Она одета куда скромнее невесты, на ее губах гуляет задумчивая улыбка, и она почти не поднимает глаз от тарелки, откуда не съела ни крошки.

— А сваха-то до чего хороша, — крякнул вдруг Одиссей, слишком поздно осознав, что имел глупость сказать это вслух.

Сидевшая рядом Пенелопа прожгла его свирепым взглядом, но не ответила ничего. Впрочем, это была чистая правда. Феано, разменявшая пятый десяток, родившая пятерых детей, хороша, как и раньше. Она с годами только наливается зрелой, какой-то мудрой красотой. Видимо, сама Великая Мать подарила ей частицу своей силы. Люди так говорят.

Феано, сидевшая напротив Одиссея, на другой стороне огромного П-образного стола, внезапно вздрогнула и медленно-медленно повернула голову к сидевшей рядом дочери. Она подняла ее подбородок пальцами, а потом в испуге закрыла рот. Одиссей не понял, что сказала Феано, то ответ девчонки прочитал по губам.

— Ну ты чего, мам? Я же Эрато.

— Вот не повезло Тимофею, — заулыбался Одиссей. — С женой собственных дочерей путают. Смех, да и только!

Он встал, степенно оправил седую бороду и поднял кубок, наполненный лучшим вином, привезенным из родной Ахайи.

— Здоровья молодым! Пусть живут долго и счастливо! Пусть родят нам с тобой, Тимофей, дюжину здоровых внуков!

— Да! — заревел Тимофей, который с годами потяжелел, оплыл и стал напоминать медведя. В его волосах и бороде тоже вилась обильная седина. — Кимато, девочка моя! Роди мне дюжину внуков!

— Я буду стараться, отец, — белозубо усмехнулась невеста. — Каждую ночь буду стараться. Я уже знаю, что это совсем не больно, а иногда немного приятно.

Гости захохотали, и даже Феано, сидевшая темнее тучи, вымученно улыбнулась. Впрочем, вскоре неуместная печаль покинула ее нечеловечески правильное лицо. Царица бросала с себя кубок за кубком, шепталась о чем-то с сидевшей рядом дочерью, а потом махнула рукой, обняла ее и крепко прижала к себе.

* * *

Одиссей снова сидел на берегу и смотрел в наливающийся тяжелой синевой горизонт. Старый бог Посидао гневается. Совсем скоро он обрушит свой гнев на этот берег и на те корабли, чьи кормчие не умеют слышать голос моря. Великий океан посылает свои знаки с птицами, с запахами ветра и видом волны. Одиссей читал эти знаки лучше всех. Часа два, может, три. Не больше. И тогда налетит буря, а море и небо сольются в единую серую мглу, изрезанную зигзагами молний.

Одиссей чуял бурю с самого утра, когда птицы стали кричать тревожно, предупреждая людей о неминучей беде. Старый царь уже попрощался со всеми. Он обнял жену, сына и невестку, которая только что родила ему внука. Одиссей своими руками водрузил на лоб Телемаха царский венец и ушел из дворца не оглядываясь. Он ушел на берег, куда по его приказу подали небольшую лодчонку с косым парусом.

Сначала это была всего лишь линия. Тонкая, как лезвие, полоса чернильной черноты там, где небо смыкалось с морем. Она не двигалась. Она просто была. Воздух стал густым и тяжёлым, как тёплое масло. Давило в висках. Море вокруг ещё лениво плескалось, но в его ровном движении появилась странная сдержанность — оно словно отливало свинцом.

Потом эта линия начала подниматься. Она росла, пожирая небо, превращаясь в гигантскую черную стену. Она надвигалась неотвратимо, как наказание богов. Солнце погасло за ней мгновенно, как задутая свеча. И тогда пришел ветер. Первый порыв был резким и сухим, он срывал с губ следы поцелуев близких и приносил с собой запах дождя, который еще не начался, и далекой взбудораженной глубины.

Пена на гребнях волн казалась ярко-белой в предгрозовой тьме. Сами волны перестали катиться — они начали подниматься, тяжело и неохотно, будто что-то огромное просыпалось на дне и тянуло воду за собой кверху. Горизонт исчез, и наступила внезапная тишина. Гулкая, давящая, страшная, готовая тут же взорваться.

Первая молния ударила не с треском, а с глухим ударом, от которого содрогнулся воздух. Она прошила его, жуткой, изломанной веткой багрового огня, на секунду высветив внутренности черных туч. И тогда снова грянул гром. Не раскат, а сухой, рвущий звук, будто небесная ткань лопнула по шву. А потом на Одиссея обрушилась стена дождя.

Дождь пришел не каплями, а единым, сплошным потоком. Он сек лицо, слепил глаза, сливался с брызгами от волн. Он промочил парус, который бессильно захлопал, то обвисая, на вновь надувая свои бока. Небо и море смешались в одно кипящее, ревущее месиво. Волны перестали быть волнами — это были движущиеся холмы, черные, с рваными, клочковатыми вершинами из пены. Они не шли, они рушились, обваливались внутрь себя с глухим рёвом.

Одиссей, из последних сил державший парус к ветру, был счастлив так, как не был уже очень давно. Соленый воздух разрывал его грудь, а ветер пытался сбросить старика в бушующие волны. Но Одиссей держался. Он воин. Он будет биться до самого конца.

Царь поднял глаза к налившемуся свирепой яростью небу и внезапно почувствовал на себе любопытный взгляд. Это старый ахейский бог Посидао заметил его и теперь манил к себе. Он с нетерпением ждет того, кто приносил ему богатые жертвы столько лет.

— Подожди, бог. Я иду к тебе, — улыбнулся в ответ Одиссей. — Осталось недолго. Силы уже заканчиваются.

* * *

— Опять читаешь? — рядом со мной на бревно уселся братец Даго. — Глаза испортишь, дурень. Как стрелять будешь, когда ослепнешь?

— Да я уже закончил, — закрыл я книгу. — Про Одиссея читал, про божественную Феано и ее дочерей.

— А, ну это ладно, — важно кивнул Даго. — Это читай. Они не чужие люди нам, как-никак родня.

— Кто родня? — удивился я. — Одиссей нам родня? Тот самый Одиссей?

— Да они все нам родня, — удивленно посмотрел на меня брат. — У божественной Феано две дочери было. Одна за царя Тартесса замуж вышла, а другая — за царя иберийских кельтов-лацетанов. Ты что, не знал? Так у отца спросил бы. В нашем роду старшие наследники частенько королевских дочек за себя брали. Мы же из первых семей в Кельтике, а детей у тамошних царей порой как лягушек в пруду. Они все время голову ломают, кому бы дочерей сбыть за хороший выкуп. Наша с тобой бабка как раз царевна из Лацетании, седьмая дочь у своего отца. А ее мать — из царского дома Тартесса. Вот ты двоечник все-таки! И чему вас только в этих ваших гимнасиях учат!

— Тьфу ты! — я даже расстроился. — Да что же я нелюбопытный такой… был. Я бы тогда с Эрано и Клеоном совсем по-другому разговаривал. Я потомок самого Одиссея и воплощения Великой Матери заодно… Умереть, не встать.

— Так у нас Эней Серапис тоже в прародителях, — непонимающе посмотрел на меня Даго. — В Лацетании много цариц из Сиракуз было. Ванаксам тоже надо куда-то лишних дочерей девать. Ты чего это, брат, бледный такой? Небожителем себя посчитал? Не нужно, не возносись слишком сильно. Каждый второй сотник в любом пограничном легионе от самого Энея происходит. Я и сам столько служанок огулял, что у нас его потомков только в Кабиллонуме штук десять бегает. А еще по окрестным деревням не упомню сколько. Пойдем лучше выпьем на сон грядущий. А то ишь, вознесся! Ну ничего. Ты молодой еще. Это пройдет.

Глава 14

Насыпь бастиона получилась на славу. Она возвышалась над убогим валом аллоброгов примерно на три локтя, отчего даже картечь солдаты ванакса пока что не использовали. Хватало и арбалетчиков, которые, стреляя из укрытия, очистили земляную стену за пару часов. После этого в сторону вала потянулся длинный язык из грунта и щебня, который становился выше с каждым часом. К бабам и детям кельтов присоединились солдаты, махавшие кирками и лопатами с каким-то диким остервенением. Все шло не так, как должно. За последние дни не было ни одной баржи с зерном, а в захваченных селениях аллоброгов еды почти не осталось. Скот кельты угнали, а запасы зерна весной всегда малы. Кроме того, что на семена оставили, считай, ничего и не нашли. Подъели за зиму. И озимых еще нет, не созрело зерно. Войско начало затягивать пояса.