Чужие степи – часть девятая (СИ). Страница 15

Единственное что запомнилось перед падением в бездну сна, — бубнящий ритм разговора: короткий вопрос, пауза, сбивчивый, обрывающийся ответ. Потом снова вопрос. Интонация не менялась — ни на крик, ни на уговоры. Изредка к голосам добавлялся звук, похожий на шлепок сырого мешка о землю, и приглушенный стон.

Что это, про что, о чем, меня не интересовало, едва задумавшись где-то в глубине сознания, я провалился в глубокий, беспробудный сон, где не было ни голосов, ни войны, ни этого ноющего холода в костях.

Проснулся от того, что солнечный луч, пробравшись сквозь листья, щекотал ноздри. Девять утра. Поспал не много, но голова стала чуть яснее.

Сел, потер лицо ладонями, осмотрелся. В лагере было тихо. Никто не ходил, не слышно было привычного утреннего гомона, звякания котелков. Только дымок от одного из костров, давно прогоревшего, тонкой струйкой тянулся к небу. Словно все вымерли или затаились.

Потом я заметил Андрея. Он сидел на корточках у самой воды, метрах в двадцати от катеров, и монотонно, с задумчивым видом, швырял в реку плоские камешки.

Я подошёл к нему, и сел рядом на корягу. Он не обернулся, лишь бросил очередной камень.

— Связывались с нашими, — сказал он, не глядя на меня. — Сообщили, что да как. Они говорят, немцы подтягиваются потихоньку. То там, то тут мелкие группы. Мотоциклисты и бронетранспортеры раскатывают, готовят плацдарм.

— Да… — пробормотал я, глядя на воду. — Прямо Великая Отечественная в миниатюре.

К нам подошёл Семеныч, тяжело опускаясь на песок.

— Полностью согласен с вами, господа, — сказал он, смотря в ту же точку на воде. — Вроде бы, казалось, новый мир, новые возможности. Объединяйся, города строй, детей расти. Развивайся…

— Такова природа человеческая, — выдыхая дым через нос, философски заметил Андрей, наконец обернувшись. — Хищники мы. Самка, территория, ресурсы. Всё просто.

— Да ну тебя, какая природа? — возразил Семеныч, резко повернувшись к нему. — Человек — не зверь. У него разум есть. Совесть.

— А гораздо хуже, — закончил за него Андрей, и в его голосе прозвучала усмешка. — Зверь убивает, чтобы есть или защищаться. А человек… он убивает за идею. За кусок бумаги с орлом или звездой. За клочок земли, на котором сам, может, никогда жить не будет. Он придумывает причины, чтобы оправдать самое подлое. И верит в них.

— Слушайте, а что если парламентеров к ним отправить? — услышали мы голос Сани. Он подходил, вытирая руки о штаны. — Может, договоримся, пока не поздно? Узнаем, что им нужно. Может, мы просто не поняли друг друга?

— О чем? — спросил я, глядя на него. — О чем договариваться?

— Ну, как… Границы, может. Или просто чтобы они ушли, — Саня говорил всё тише, видя наши лица.

— А по-моему, всё предельно ясно, — сказал Андрей, раздавливая окурок о камень. — То же самое, что и всегда. Грабеж. Насилие. Власть. Это как… вечный двигатель человечества. Сжечь, отнять, подчинить. А потом, когда всё отнято, начинать делить между собой. И так по кругу.

— Это от безысходности можно так думать! — горячо возразил Саня. — От усталости! Есть в людях и доброта, и взаимовыручка! Мы вот здесь сидим — разве не поэтому? Чтобы друг друга прикрыть?

— Чтобы выжить, — поправил его Андрей. — Это инстинкт стаи. Тот же самый. Просто упаковка другая.

Наступило тягостное молчание. Только река шумела, совершенно равнодушная к нашим спорам.

— Может, им просто страшно? — тихо сказал Саня. — Вот и лезут, чтобы других сначала съесть, пока их не съели.

— Всё может быть, — кивнул Андрей. — Страх. Самый главный двигатель. Страх голода, страх смерти, страх быть слабее. А потом этот страх одевают в мундиры, дают в руки оружие и называют долгом. И всё. Колесо завертелось.

Я слушал, но словно со стороны. Все их слова были верны, и все — нет. Они были как симптомы одной болезни, имя которой я не мог назвать. Может, Саня прав, и в этом есть какая-то чудовищная ошибка. Может, Андрей прав, и это и есть суть. Но какая разница сейчас, у этой воды, под этим небом? Немцы в лимане уже заводили моторы своих танков. Кто-то из них тоже, наверное, сидел сейчас у костра и говорил о долге, или о страхе, или о том, как несправедливо устроен мир. А потом они поедут убивать.

— Болтовня, — хрипло сказал я, поднимаясь. — Всё это болтовня. Они там уже заливают в баки солярку.

Я посмотрел на каждого: на уставшего Семеныча, на циничного Андрея, на растерянного Саню.

— Природа не природа, страх не страх… Дело не в том, почему. Дело в том, что они идут. Или мы их, или они нас. Вот и вся философия.

Я развернулся и пошел к палатке. Спорить о причинах можно было бы в мире, где нет войны. А здесь и сейчас оставался только один, страшный и простой, закон: убей, или убьют тебя. И против него не существовало никаких аргументов.

В палатке никого не было, только на столе лежала развернутая карта, прижатая по углам патронами. Я уже хотел уйти, как неожиданно появился Олег, словно из земли вырос.

— Обнаружили ещё один лагерь, — без предисловий сказал он, подходя к столу и ткнув пальцем в точку на карте километрах в пятнадцати к северо-востоку. — Тоже небольшой. Тяжёлая техника ушла почти вся, остались несколько мотоциклов, бронетранспортер и десятка полтора фрицев. Окапываются.

Я посмотрел на отметку, мысленно прикидывая расстояния и маршруты.

— Хочешь так же провернуть?

— Да, — Олег провёл рукой по щетине. — Мы тут по карте прикинули, всё сходится. Они сейчас подтянут остатки по мелким точкам, и как раз к концу недели сформируют кулак для удара. Поэтому чем больше мы сейчас хвостов им отрежем, тем будет лучше.

— Ну да, тут ты прав, конечно, — согласился я. — То место, про которое говорил, отметили? — Я имел в виду лиман с танками.

— Конечно, — Олег перевел палец чуть южнее, к небольшому темному пятну, обведенному кружком. — Только это явно не всё. По нашим прикидкам и данным разведки из станицы, таких «отстойников» у них минимум пять. Один нашел ты. Два Нестеров на хвосте нашего «мессера» принес. И ещё пару по следам и перехватам радиопереговоров предположили. Вон, тут и тут. — Он указал еще на две отметки, образуя полукруг вокруг наших позиций.

Я молча подсчитывал в уме, и картина вырисовывалась мрачная.

— То есть, это одних танков у них полста штук наберётся?'

— Получается, что так, — кивнул Олег, его лицо было серьёзным. — Плюс бронетранспортеры, пушки, мотоциклы, минометы и прочая живность. Собирают серьёзную группировку.

Я задумался, глядя на карту, усеянную отметками.

— А учитывая, что сначала они хорошенько пройдутся по нам с воздуха… — не договорил я, но мысль была очевидна. Прежде чем эти полсотни танков тронутся с места, прилетят 'Юнкерсы" или «Хейнкели» и перепашут позиции бомбами. И вот только потом пойдёт броня. Старая, отработанная тактика.

Время до вечера прошло незаметно, распавшись на череду привычных, почти ритуальных действий. В штабной палатке шло тихое, деловое обсуждение. Олег, опираясь на данные разведчиков, чертил на карте стрелы: подход по реке до узкой протоки, высадка, пеший бросок по заболоченной низине — единственному месту, где не выставили часовых. Голоса были приглушенными, жесты — скупыми. Никакого азарта, только холодный расчет.

После — разбор и чистка оружия. Сидя на брёвнах у потухшего костра, мы молча разбирали и собирали затворы, протирали стволы промасленной ветошью. Звук оттягиваемой пружины, легкий щелчок затвора — медитативный, успокаивающий ритуал перед боем. Потом еда, проглоченная за пять минут, чтобы не думать о пустоте в желудке.

Я пытался поспать еще пару часов, но сон не шел. Лежал, слушая, как у воды, кто-то негромко переговаривается. Обрывки фраз: «…патронов на каждый ствол…», «…гранаты положил в коляску…», «…к рассвету вернуться…». Не страх, а какое-то пустое, выжженное состояние, когда все чувства уже истрачены, и остается только ждать начала действия.

Перед самым закатом мы собрались на последний совет. Олег коротко повторил задачу: тихо снять часовых, забросать гранатами палатки с основным составом. Пленных специально не брать, если не сдадутся сразу. На всё — не больше десяти минут. Затем — отход тем же маршрутом. Вопросов не было. Все всё понимали.