Чужие степи – часть девятая (СИ). Страница 11

— Что там? — спросил Саня, подкрадывась сзади.

— Пусто. Спрятался наверное. — ответил я, не отвлекаясь от наблюдения.

— А если пальнет?

— Тогда плохо. Но и не проверить нельзя, рация нужна, да и вдруг живой кто-нибудь остался?

Саня не ответил, хмыкнул только. Он, так же как и я, понимал, после такого не выживают. Опознать бы.

Ничего больше не говоря, я передал бинокль Сане, а сам, отойдя от берега, пополз к еще дымящейся воронке.

Полз не спеша, подолгу замирая перед открытыми участками, поэтому позиция второй пушки открылась мне не сразу. Точнее не позиция, а то что от нее осталось. Дым, сломанные деревья. Молодой тополь, что стоял здесь еще совсем недавно, теперь лежал, вывернутый с корнем, обнажив бледную, мокрую древесину. Ветви вокруг были опалены, листья свернуты в черные трубочки. Кусты чилиги обгорели и торчали почерневшими ежиками.

Я подполз ближе и замер.

Снаряд крупного калибра угодил почти в центр, где стояло орудие. От лафета остался бесформенный, скрюченный комок металла. Станины вырваны, одно колесо отлетело в сторону и теперь, разбитое, лежало у корня дерева. Ствол сорван и отброшен метров на пять. Он лежал на земле, кривой и облезлый, его «нос» был загнут в сторону, как палец уродливой руки. От щита не осталось ничего, кроме нескольких клочков покореженной стали, впившихся в стволы деревьев.

Но это была лишь техника. Страшнее было другое.

Земля вокруг эпицентра взрыва была не просто черной. Она была… разноцветной. Пятна темно-бурого, почти черного, сливались с алыми брызгами и серовато-розоватыми разводами. Обугленные клочки ткани, обрывки ремней, кусок резиновой подошвы от сапога.

Я увидел одного из парней. Вернее, то, что от него осталось. Он лежал на спине, у самого края воронки, и сначала казалось, что он просто спит, отвернувшись. Но когда взгляд скользнул ниже, стало ясно. Ниже пояса его просто не существовало. Всё было разворочено и размётано взрывной волной, смешано с землей и обломками. Его лицо, удивительно чистое, было лишь слегка забрызгано грязью, глаза закрыты, как у спящего ребенка.

Второго я нашел в пяти метрах, в кустах. Его тело выглядело почти целым, если не считать того, что оно было неестественно вывернуто, будто сложено пополам невидимым великаном. Шея сломана, голова запрокинута так, что он смотрел на собственные пятки пустыми, широко раскрытыми глазами.

Третьего… третьего я сначала не нашел. Потом мой взгляд упал на ствол тополя метрах в семи от воронки. На высоте около двух метров, на суку, висела окровавленная, порванная разгрузка. И кусок чего-то бело-розового, обмотанный вокруг ветки. Больше — ничего.

Рации не было ни в воронке, ни вокруг нее. Я осмотрел каждый сантиметр обгоревшей земли, но безуспешно.

Без связи мы оказались слепы и глухи. Ни предупредить, ни вызвать подмогу. Хотя какая тут подмога? — мысленно усмехнулся я, отползая от этого ада обратно. — После такого шума конвой с баржами точно не пойдет. Немцы не дураки. Они или отправят усиленный дозор, или отложат переброску до выяснения обстановки. У нас есть время. Но на что?

Я добрался до танка, замаскированного в густом перелеске. Мотор был заглушен, из открытого люка механика курился едва заметный пар. Парни сидели на корточках, и молча курили. Их лица были серыми от грязи и копоти.

— Рации нет, — хрипло сообщил я, подходя ближе. — От пушки — груда металлолома. И парни… наглухо всех троих.

Один из «танкистов» — Лёха, просто тяжело кивнул, затягиваясь трофейной немецкой сигаретой до самого фильтра.

— Что дальше, командир? — спросил наконец второй «танкист», Петр, молодой, с трясущимися руками. В его голосе слышалась сдавленная паника.

«Командир». Слово обожгло. Я не просил этого звания, но здесь и сейчас решения ждали именно от меня.

— Карты, — сказал я, доставая из-под куртки два планшета. — Там кое-что есть.

Мы развернули карты на броне, прижав края камушками. Синие стрелы, условные знаки, пометки. Одна точка притягивала взгляд — «Sammelpunkt Bärenhöhle». Медвежья берлога. Туда, судя по всему, стягивались силы.

— Конвой после этой перестрелки не пойдет, — констатировал Саня, тыча пальцем в излучину реки. — Как минимум, пока не прочешут берег.

— Может, нам снова засаду организовать? — без особой надежды предложил Лёха.

— С одним танком и пушечкой? — Саня фыркнул. — Самоубийство.

Он выбросил окурок, раздавил его каблуком и посмотрел прямо на меня.

— Уходить. По темноте, пока есть возможность. Пешком. Топлива в этой консервной банке — на час хода, не больше. А ждать, пока они соберутся с силами и начнут прочесывать лес с двух берегов — самоубийство.

— Бросить технику? — пробурчал Петр, с нежностью поглаживая броню танка, будто боевого коня.

— Взорвать, — холодно парировал Саня. — Чтобы не досталось. Пушку тоже. Документы, оружие, патроны — что сможем, унесем. А это железо… — Он махнул рукой, очерчивая весь наш трофейный «арсенал». — Оно теперь не преимущество, а гиря на ногах.

Он был прав. Каждая минута промедления давала противнику время опомниться, организоваться. Танк, даже исправный, выдавал себя шумом мотора и следами. А пушка… её просто не утащить без тягача.

Я посмотрел на карту. Ждать помощи неоткуда. Оставаться — означало сгинуть здесь, как те трое у развороченной пушки. Но и на своих двоих идти — не выход.

— Пешком — это верная смерть, перехватят, — мрачно сказал я. — Но есть вариант быстрее.

Все взгляды уставились на меня.

— Мотоциклы. Один разбит, но второй, кажется, мог уцелеть.

Затягивать не стали, идти пешком и тащить на себе кучу трофейного оружия не хотелось никому.

Мотоциклы лежали там же, где и остались. Первый, перевернутый взрывом, выглядел безнадежным. Второй, «Цундапп» KS 750 с коляской — как определил его Саня, лишь съехал в неглубокую промоину и накренился. Пули разбили фару, и пробили переднее колесо.

Мы осторожно, прислушиваясь к тому берегу, выкатили тяжелую машину на ровное место. Переднее колесо было безнадежно — пуля разорвала покрышку и погнула обод. Но у первого, разбитого мотоцикла, колесо оказалось целым.

Работали молча, с лихорадочной поспешностью. Через десять минут исковерканное колесо валялось на земле, а на его место было установлено снятое с «донора». Залили бензин из канистры в почти пустой бак. Саня сел за руль, дернул кик-стартер. Мотор, после нескольких хриплых попыток, взревел густым, неровным басом. Все замерли, впившись взглядами в ту сторону реки. Ничего. Только эхо, раскатившееся по лесу.

Пригнав «Цундапп» к танку, мы снова собрались на совет. Мотор заглушили.

— Теперь о железе, — сказал Лёха, кивая на танк и пушку. — Взрыв привлечет внимание за версту.

Я смотрел на низкий силуэт танка. Парень был прав — взрыв был бы слишком громким прощальным салютом. И в глубине души теплилась слабая, упрямая надежда: если выйдем, если предупредим своих, то сюда можно будет вернуться с группой. Танк и редкая противотанковая пушка — это серьезная сила в партизанских руках. Нечестно было так просто от нее отказываться.

— Оставляем и дополнительно маскируем, — решил я. — Основательно. Сеть, ветки. Пушку закатываем в кусты, заваливаем буреломом. Танк — глубже в перелесок.

— А следы? — спросил кто-то.

— Ночью не заметят, а там может что-нибудь и изменится, — ответил я.

Работали быстро, и когда закончили, место стоянки выглядело как нетронутая глушь. Ждать больше не стали, парни погрузились в трофей, и объезжая кустарник, скрылись из вида.

Я остался один, подошёл к планеру, стоявшему на краю поляны. Солнце уже почти спустилось к горизонту, поэтому не затягивая, прицепил рюкзак, сел в кресло, пристегнулся, и запустил двигатель. Его тарахтение после недавнего рева мотоцикла казалось негромким, почти домашним.

Планер побежал по кочкам, оторвался от земли. И поднявшись повыше, на другом берегу я почти сразу увидел их. Четыре мотоцикла с колясками, как черные жуки, ползущие по степи, и за ними — три серых силуэта бронетранспортеров, у всех троих пушки на буксире. Они двигались вдоль реки, но так чтобы с берега прямой видимости не было, прячась за кустами и деревьями. Меня, судя по закопошившимся фигуркам у пулеметов, заметили, и всё что мне оставалось — резко снизиться и практически «на брюхе», уходить в сторону.