Дорога к себе. Страница 5

– Жива и здорова, значит. Все в порядке. Еще раз убежишь без телефона – позвоню в полицию, имей в виду.

Я успеваю только рот открыть для ответа, а он уже исчезает.

– Мне ложиться пора. Завтра рано на работу, – доносится его голос из-за стенки, – посуду я за тебя помыл. Отдыхай.

И я снова чувствую близкие слезы. И это он вместо раскаяния? Про посуду? Вместо извинений? Вот все, что я заслужила. Я мчусь в свою комнату, ложусь на постель и плáчу, плачу, плачу.

За что мне это? Неужели я натворила что‐то страшное и теперь несу наказание? Ну, пару раз списала на физике. Еще Тасю как‐то обозвала дурой. В комнате отказывалась убираться, после магазина однажды себе сдачу оставила. Разве это преступление? А если нет, то почему все беды мира случаются именно со мной?

«Завтра в десять буду возле твоего дома, – читаю я сообщение от Таси. Ее тон меня удивляет. Она не спрашивает, как обычно, а заявляет: – Спустись, пожалуйста. Есть важный разговор».

Я долго думаю над ответом. Сказать, что обиделась? Что для нее мое горе не горе. Пожаловаться на жизнь, на папу? Не сможет же Тася за него заступаться после того, что он сделал.

В конце концов я просто пишу «ОК» и иду в душ. Теплая вода, льющаяся на голову, лучшее, что можно придумать для размышлений и успокоения.

Через полчаса я возвращаюсь в свою комнату чистая, распаренная и мокрая, на голове – банное полотенце, а в голове – готовый план мести:

1) достать рыбу из холодильника, завернуть в несколько пакетов и спрятать ее на лестничном балконе;

2) когда она станет «ароматной», положить ее соседке в почтовый ящик;

3) притаиться за углом и наблюдать за тем, как она будет ее доставать;

4) злорадствовать и придумывать новые гадости. (Идеи уже есть.)

Когда я ложусь в постель, сиюминутная радость от составленного плана остается в прошлом, и я снова плáчу.

«Мама, – думаю я, – ты бы не одобрила моих злобных мыслей. Ты всегда говорила, что я – добрая. Но дело в том… ты много чего говорила, пока была дома. Например, что папа меня любит. Пшик! Что Тася – верный друг. Пшик! Что шкатулка поддержит меня в трудную минуту. Пшик! А еще ты говорила, что всегда будешь рядом со мной.

Конечно, я понимаю, ты желала добра, когда это произносила. И все же, мама, и все же…»

Запись 5

Размер

Утро приходит вместе с жарким солнцем, бьющим в окно. Я просыпаюсь вся мокрая, с потного лба на подушку стекают капли. Будильник пищит под боком, а значит, Тася будет ждать меня у дома через сорок минут. Успею выпить чаю и принять душ.

Под прохладной водой становится немного легче. В такую жару мама обычно готовила нам домашний лимонад из свежих лимонов. А еще отправляла меня в магазин за квасом и колбасой. На окрошку. Это, кстати, хорошая идея – сделать холодный суп, я же вчера собиралась взять готовку на себя. Или после всего, что случилось потом, я уже никому ничего не должна? Но окрошки все равно хочется, а угостить папу я, пожалуй, смогу. Даже несмотря на мою обиду.

На кухне я нахожу записку: «Сделай себе, пожалуйста, кашу. В холодильнике сыр и масло, на подоконнике – хлеб. Не пропускай завтрак!»

Я фыркаю. Во-первых, после вчерашнего его забота смешна. Во-вторых, я вообще никак не могу привыкнуть к этим запискам. Раньше я даже почерк папин видела редко. Только когда он вешал под магнит напоминалки для мамы, в которых просил купить ему крем для обуви или дезодорант. Но это случалось нечасто.

А теперь я почти каждое утро получаю вот такое послание. И меня это раздражает. Я наливаю себе в чашку кипятка и закидываю туда чайный пакетик. Ненавижу завтрак, поэтому есть не собираюсь. И только я думаю выйти из кухни, чтоб одеться, пока заваривается чай, как вспоминаю. Открываю холодильник и вдыхаю уже ставший привычным мерзкий запах рыбы. Все‐таки папа сошел с ума, раз покупает эту дрянь снова и снова.

Брезгливо укладываю рыбу в полиэтилен, завязываю его узлом, прячу во второй, третий, четвертый пакеты, чтоб наверняка. И наконец выношу то, что получилось, на лестничный балкон. Возле стенки его почти не видно, так как рядом возвышаются два соседских самоката. Я думаю мгновение и сдвигаю пакет к другому краю балкона – туда, где всегда солнце. Чтоб запах поскорее стал невыносимым. Надеюсь, он не пройдет через четыре слоя полиэтилена.

Все, дело сделано, осталось выпить чай, одеться и спуститься. Только бы не встретить соседку по дороге.

Тася сидит на скамейке недалеко от подъезда, болтает ногами и смотрит на экран телефона. Я понимаю, что рада ее видеть несмотря ни на что. И ее круглое лицо, и густые черные ресницы, которые выдерживают на себе (мы проверяли) по небольшому карандашу, тоже рада видеть.

– Привет! – Сажусь на край скамейки.

Подруга опускает телефон на колени и отодвигается к другому краю.

– Здравствуй. – И молчит. Ресницы опущены – отгородилась от мира.

– Ты хотела встретиться, – напоминаю на всякий случай я.

Тася кивает:

– Я скажу. Но тебе не понравится. Не уходи, не дослушав, ладно?

Мышцы мои напрягаются. Уж очень много неприятного было в последнее время. Сколько можно?

– Ты – моя подруга, и я тебя люблю, – начинает она, и я слегка успокаиваюсь, – но ты часто бываешь эгоисткой. Просто не впускаешь в себя чужие проблемы. Живешь только своими.

– Я… – начинаю возмущенно.

Но она мотает головой:

– Не перебивай, пожалуйста. Дай мне закончить.

Тася опускает голову. Слишком длинная челка, которую давно порывается отстричь ее мама, падает на глаза. Ну вот, теперь полная изоляция от мира – двухслойная.

– Знаешь, – продолжает она, – в прошлом году, когда папа ушел, я сначала нырнула в свое горе с головой. Сидела и читала дурацкую книжку – о каких‐то пришельцах. Чтоб не думать о плохом. Как только глаза от текста поднимала, плакать начинала. Ни на кого я внимания не обращала. Но потом к нам в гости пришла тетя Люба, это мамина школьная подруга. Я думала, что она меня пожалеет… А она подошла ко мне и строго сказала: «Тебе сейчас очень трудно. Но маме труднее, ведь они прожили вместе восемнадцать лет».

Я смотрю на подругу удивленно. Просто была уверена, что она мне всегда все сразу рассказывает, а эту историю слышу впервые.

Тася будто читает мои мысли:

– Я никому об этом не говорила. Мне очень стыдно было за то, что я сама об этом не подумала.

И мы сидим молча. Подруга не говорит о том, что мне тоже стоит подумать о папе. И о бабушке с дедушкой, которые, хоть и живут в другом городе, каждый день звонят узнать о маме. Мы с Тасей дружим с семи лет, а потому нам хорошо молчится вместе, и это важно. Я пытаюсь посмотреть на свои последние события ее глазами. Все становится иначе.

– Это не значит, что твое горе не горе, – говорит Тася. – И я тут, потому что тебе плохо. И со мной ты можешь просто жаловаться и ныть. Расскажи мне, как мама? И папа? И ты?

Я хмыкаю, она ведь еще ничего не знает.

– Мама по-старому. Папа кормит меня пережаренными котлетами. Соседка с первого этажа вчера наорала на меня из-за перевернутой кошачьей миски. И у меня… – чувствую, как трудно это произнести, слова буквально застревают в горле. – У меня больше нет моей шкатулки. Она не играет, к тому же развалилась на части, так что даже сжимать ее в ладони теперь не получится.

Тася вскрикивает и бросается меня обнимать. А я снова плáчу. Плачу и думаю, что еще немножко пожалею себя, и потом сразу примусь думать о других.