Когда молчат гетеры. Страница 12

Пять часов утра – неподходящее время для возвращения домой приличной советской студентке. Но Миле было уже всё равно. Соседей по коммуналке она не боялась – те давно привыкли к странному расписанию и списывали ночные отлучки на романтические похождения с женихом. Если бы только знали…

В нескольких метрах от подъезда Мила остановилась. В тени у входа что-то двигалось. Мужская фигура отделилась от стены и шагнула в тусклый круг света. Расстёгнутое нараспашку пальто, под ним – форменный китель. И знакомое до боли лицо – осунувшееся, с запавшими глазами, с жёсткой складкой у губ.

Виталий. Человек, с которым она собиралась связать жизнь, с которым уже подала заявление в ЗАГС на апрель. Погоны с голубым кантом госбезопасности сейчас казались чужими и угрожающими.

Мила застыла, чувствуя, как холод расползается под кожей, проникая глубже январской стужи.

– Здравствуй, Виталь, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Что ты тут делаешь в такую рань?

Он смотрел молча. В полумраке глаза казались чёрными, безжизненными.

– Я всё знаю, – слова упали между ними, тяжёлые, как камни.

Мила сглотнула. Время словно остановилось. Проезжающий вдалеке грузовик, скрип снега под чьими-то сапогами на другой стороне улицы, карканье вороны на голой ветке – все эти звуки вдруг стали оглушительно громкими.

– О чём ты? – спросила она, делая шаг назад.

Лицо Виталия исказилось. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние одним стремительным движением. Рука взметнулась, и Мила не успела даже зажмуриться.

Удар был коротким, резким. Ладонь встретилась с щекой, звук пощёчины разнёсся по пустынному двору, отражаясь от стен. Голова мотнулась в сторону, волосы разметались по плечам.

Она не вскрикнула. Не попыталась уклониться. Просто стояла, чувствуя, как горит левая щека, как из глаз текут слёзы – не от боли, а от унижения и страха.

– Шлюха, – прошипел Виталий, и это слово ударило больнее пощёчины. – Советская студентка, комсомолка, отличница. А на деле – игрушка в руках тех, кто вершит судьбы страны.

Мила молчала, глядя ему в глаза. Что тут скажешь? Что это не по своей воле? Что выбора не было?

– Кто тебе сказал? – только и смогла спросить она.

Виталий усмехнулся. Усмешка вышла страшной, перекосила лицо.

– Я сам узнал, – в голосе прорезалась профессиональная гордость. – Думала, не замечу, как ты исчезаешь каждую пятницу? Поставил наблюдение за дачей Кривошеина. Три недели сидел в кустах, фотографировал. Видел, как выходишь из машины. Как заходишь в дом. Через окно видел тебя в этой… белой тряпке на голое тело. Видел, кто там был. Кого вы развлекали.

Он говорил всё громче, почти срываясь на крик. Мила оглянулась – не слышит ли кто. Но улица была пуста.

– Витя, – она протянула руку, пытаясь коснуться его плеча. – Я могу объяснить…

– Не трогай меня! – он отшатнулся. – Я верил тебе. Представлял тебя родителям. Просил твоей руки у бабушки, когда та была ещё жива.

– Виталий, пожалуйста…

– И всё это время ты… – он задохнулся, не в силах подобрать слова. – Я офицер госбезопасности! Ты понимаешь, что сделала с моей карьерой? С репутацией?

Мила стояла, опустив руки. Щека горела. Она понимала: это не просто ссора влюблённых. Это нечто гораздо более опасное.

– Мне дали шанс, – продолжил Виталий, и голос вдруг стал деловым, почти официальным. Он опустил взгляд. – Если докажу лояльность, инцидент будет исчерпан. Никто не станет докладывать наверх.

Мила сделала шаг к нему, но остановилась, заметив, как он напрягся.

– Кто? Кто тебе сказал? – тихо спросила она.

Виталий расправил плечи, одёрнул китель. На лице промелькнуло что-то похожее на стыд.

– Это уже не твоё дело, – отрезал он. – Свадьба отменяется. И советую держаться от меня подальше. Ради твоей же безопасности.

Он развернулся и пошёл прочь, чеканя шаг. Спина прямая, плечи расправлены – офицер госбезопасности, гордость советских органов.

Мила смотрела вслед, пока он не скрылся за углом. Только тогда позволила себе сложиться пополам, обхватить себя руками, задыхаясь от беззвучных рыданий. Снег таял на лице, смешиваясь со слезами.

Через несколько минут она выпрямилась, утёрла лицо рукавом и медленно пошла к подъезду. Рука дрожала, когда вставляла ключ в замок. За дверью слышались звуки просыпающейся коммуналки – кто-то гремел чайником на общей кухне, хлопала дверь ванной, кашлял в своей комнате старик-ветеран.

В этой обыденной симфонии было что-то успокаивающее. Мила прошла по коридору к своей комнате – двенадцать шагов от входной двери, поворот направо, третья дверь слева. Никто не выглянул, не окликнул, не спросил, где она пропадала всю ночь.

Когда за ней закрылась дверь, Мила прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Стянула промокшие туфли, отбросила в сторону. Взгляд упал на фотографию на стене – маленькая Мила, лет шести, между улыбающимися родителями.

Последняя их совместная фотография. Через неделю отца забрали. Ещё через месяц пришли за мамой.

Двое мужчин в штатском, похожих на сегодняшнего Виталия. Они не били маму, не кричали. Просто сказали: «Собирайтесь, гражданка Файман. На сборы пять минут».

Мама металась по комнате, судорожно запихивая в чемодан вещи. Тёплое бельё, шерстяные носки, свитер… «Там холодно, Милочка, там очень холодно», – повторяла она, сжимая плечи дочери. Поцеловала в лоб и ушла вместе с мужчинами. Навсегда.

Позже Мила узнала: отца обвинили в сотрудничестве с «врагами народа», расстреляли через две недели после ареста. Мама получила десять лет лагерей как «член семьи изменника Родины», но не выдержала первой зимы.

Так шестилетняя Мила осталась с бабушкой – маминой матерью, тихой женщиной с вечно красными от стирки руками. Бабушка никогда не говорила о случившемся. Только иногда, глядя на внучку, тихо вздыхала: «Вылитая мать. Только не будь такой же упрямой, Милочка. Нагибайся, когда ветер дует. Иначе сломает».

В школе Мила училась лучше всех. Не просто старание – яростное, отчаянное желание доказать, что она не «дочь врага народа», что она достойная советская школьница. Отличница, активистка, комсомолка. Учителя хвалили, ставили в пример. А одноклассники сторонились – словно боялись заразиться тенью родительской судьбы.

Когда пришло время поступать в институт, Мила выбрала литературу. С детства любила книги – те немногие, что остались после ареста родителей. «Анна Каренина», «Война и мир», томик Блока с пожелтевшими страницами… В книгах был другой мир – где люди могли любить, страдать, совершать ошибки и получать прощение.

В Литературный институт поступить оказалось неожиданно легко. Позже она поняла: её взяли именно из-за происхождения – дочь «врагов народа» на хорошем счету в престижном вузе была отличной иллюстрацией справедливости советской системы. «Мы не держим зла на детей за ошибки родителей», – сказал секретарь приёмной комиссии, ставя печать в экзаменационный лист.

Мила сидела на полу, прижавшись спиной к двери. Щека горела от удара, а в груди разрасталась пустота – холодная, гулкая. За окном начинал сереть январский рассвет, в голове кружились обрывки воспоминаний, возвращая к началу – к тому вечеру в литературном салоне, когда Константин Кривошеин впервые заметил её среди других студенток.

Мила закрыла глаза. Отчётливо возник тот октябрьский вечер – литературные чтения в доме на Поварской, куда её пригласила преподавательница критики. «Там будут нужные люди, Файман. Заведёшь полезные знакомства. В нашем деле без связей никуда».

Тогда она надела лучшее – тёмно-синее платье с белым воротничком, единственные тонкие чулки и туфли, купленные на стипендию. Потратила час на причёску, уложив тёмные волосы в скромную, но элегантную волну. И всё равно чувствовала себя нищенкой среди лощёных мужчин в дорогих костюмах и женщин с уверенными голосами.

Она стояла у стены, сжимая стакан с разбавленным вином, когда подошёл Кривошеин – грузный мужчина с удивительно лёгкими движениями. Седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, под глазами мешки, взгляд цепкий, оценивающий.