Китаянка на картине. Страница 4

И вдруг, протянув мне руку:

— Мелисанда Форинелли. Можно просто Мэл.

— Гийом Кальван, — отвечаю, хватаясь за ее пальцы, чтобы уже больше не отпускать их.

И в ее зрачках мелькает лукавое выражение, когда она, не отнимая руки, добавляет:

— А ведь я и впрямь пью только чай с розой, и никакого другого!

Оба смеемся. Я таю при виде двух ямочек, нарисовавшихся на ее заметно порозовевших щечках.

Наш официант с нарочитыми манерами, все такой же чопорный, возвращается с блюдом, украшенным бледно-зелеными цветами вишни. Чайный сервиз утонченно расписан японскими мотивами в пастельных тонах — сиреневом и небесно-голубом.

Гарсон — ибо так у нас их зовут, даже если кто-то из них уже перешагнул порог пятидесятилетия, — осторожно и высоко подняв чайник, разливает ароматные жидкости. Потом водружает в центр стола тарелку со сладостями, утопающими в меду и кунжутных зернышках, желает нам прекрасной дегустации и кланяется.

Тогда она наконец забирает у меня свою руку и задумчиво берет кусочек сахара. Машинально разламывает на две половинки и кидает одну мне в чашку. А затем, не поднимая головы, бросает вторую обратно в сахарницу.

— Ой-ой! — вдруг спохватывается, прикрыв рот ладошкой, а глаза становятся еще больше.

— Да нет же, напротив! Большое спасибо! Я всегда пью с половиной куска. Безупречно!

Она подносит напиток к губам, едва касается горячей поверхности и делает микроскопический глоток. Я смотрю на нее, опешив, и лепечу:

— Но вы… вы пьете совсем без сахара?

— Да. Совсем.

Париж

4 декабря 2001 года

Мелисанда

Потом — вверх по ковровой лестнице маленького отеля. Идем под руки.

Комната под номером 24. Запах его шеи.

Его запах.

Наши сердца бьются в унисон, ритм дыхания одинаков. Бархатистость его кожи. Находят друг друга наши губы. Руки пробегают по телам, они тянутся друг к другу, сжимают одна другую, робко привыкают, узнают друг друга. Все так просто. Так очевидно.

Он нежно шепчет мне:

— Я мог бы остаться здесь навсегда.

— Я тоже. Я тоже.

Эти слова, наши первые любовные признания, возносят нас выше звезд. Я твоя, ты — мой, и теперь мы единая плоть. Вкусить это мгновенье. Отдаться взаимному опьянению.

Часть меня знает, кто он.

* * *

И вновь я вспоминаю наши первые часы вчера.

Я задала Гийому, наверное, не меньше тысячи вопросов. Мы пытались объяснить очевидное — удивительное и обоюдное: мы уверены, что знаем друг друга. Ничего не вышло. Память нашу не освежили ни чай, ни вкусные восточные лакомства. Пришлось с сожалением оставить эту тему, пообещав снова увидеться. Поскорее. Очень-очень скоро.

И он исчез. Навязчивый привкус меда и жар, исходивший от моего лица, свидетельствовали, что пережитое мною только что совершенно реально и никакой не мираж. Нет-нет. Только что город с его хлопковым небом, почти касавшимся земли, поглотил Гийома. И этот момент совершенства мгновенно заняла пустота. Невыносимая пустота. Недоступная разуму.

Пришлось спускаться на землю. С тем, что теперь этого нет. Надолго ли?

Я с удивлением оценила, какое волнение пробудила во мне эта встреча. Мне не хотелось больше ничего другого — только быть рядом с ним.

Я бродила по городу с улыбкой на губах. И одна из таких улыбок была обращена к той сокровенной части меня самой, какая не открывается другим. Весь остаток дня я была словно не в себе, все делая механически и пытаясь не думать о моем сумрачном красавце. Что, ясное дело, оказалось невозможно.

Он внезапно занял первейшее место; меня поглощала только эта тема. Целостность моего существа работала теперь только на это: думать о нем. Странное чувство — играть роль в собственной жизни, опираясь лишь на часть разума, когда остальная — и большая — его часть остается вовне. Далеко.

Ночь я провела практически без сна.

Одно воспоминание цеплялось за другое. Они смешивались, порождая ряд назойливых вопросов. Память о крепком и пылком объятии и нашем первом поцелуе под козырьком, в двух шагах от чайного салона, прямо перед тем как расстаться, вспыхивала передо мною как молния, вызывая сладкие спазмы внизу живота. Его пленительный взгляд преследовал меня, не давая передохнуть. В голове беспрестанно кружился бесконечный и неутомимый хоровод сказанных им слов. Лицо мое словно пропиталось блаженством во мраке моей спальни. К счастью, никто меня не видел. Иначе впору было бы принять меня за сумасшедшую, одержимую какой-то потусторонней связью, ту, что улыбается ангелам, счастливая, лежа в постели. Обезумела от любви — только это я и смогла придумать в свое оправдание.

Я вдруг почувствовала себя до того полной счастьем, что словно вознеслась волей какого-то неведомого волшебства.

Я была Арианой. Арианой, которая любила Солаля ^[3] и ждала его.

Как я могла до сих пор жить без Гийома?

Незнакомые доселе чувства захлестывали меня: животный страх потерять все то, что неумолимо влекло меня сейчас, и почти неистовая жажда любви. Я предчувствовала, что не смогу лишиться Гийома, — а ведь додумалась до такого всего лишь накануне… Я с ошеломлением понимала, что становлюсь похожей на наркоманку, что сладкий яд течет в моих жилах. Сердце расходилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Все мое существо заполнила сладкая эйфория, восприятие ужасно обострилось. И все смешалось во взорвавшемся внутри фейерверке. Вопреки моей воле.

Я была не в силах бороться — просто отдалась на волю волн, смявших и затопивших меня... И таинственным образом снова ощутила себя единосущной с ним — в слиянии без всякого рационального объяснения и контроля. Этот духовный мост между нами казался непостижимым. Тайна. Так внезапно!..

Объяснения тут можно приводить бесконечно. Его привлекательная внешность, яркость личности, его запах, тембр голоса, — но я твердо знала: такая внезапная тяга исходит из источника за гранью постижимого.

Я вертелась и возилась под простынями, потом поверх простыней, потом опять под простынями, на спине, на левом боку, на правом, потом на животе, — тело усталое и изможденное, а душа донельзя разгоряченная. И эта жгучая необходимость снова увидеть его, против которой бессильно все — даже опустошение.

Утром эсэмэска пришла мне на телефон, которому — ему-то да! — повезло поспать на дне моей сумочки. Гийом! Кровь бросилась мне в голову, я живо подскочила к телефону и открыла сообщение: «Мне уже не хватает тебя. Давай не играть в кошки-мышки. Я не сплю».

Почти впав в настоящую истерику, я взглянула на время, когда он отправил это: 23 часа 36 минут. Мои торопливые пальцы лихорадочно застучали по клавишам.

«Прочитала только сейчас. Не смогла глаз сомкнуть. Мне не хватает тебя».

Ангел-хранитель только что принял меня под крыло.

После обмена эсэмэсками назначили свидание — вечером в ресторане в Маре, живописном квартале, он такой только один и есть, с его спокойным шармом прошедших лет, — я так люблю его.

Нельзя не влюбиться в Париж, если вы приехали из провинции, — в Париж с его галереями, библиотеками, старомодными витринами бутиков, типичными бистро и особняками, а вокруг столько аллей и садов для прогулок. Я люблю блуждать по мощеным улочкам, побродить под аркадами площади Вогезов с их неповторимой атмосферой, восхититься их сводами из кирпича и песчаника, послушать уличного импровизатора-скрипача, пройтись по улице Розье, чтобы пропитаться ароматом фалафеля, с удовольствием съесть пирожки, один аппетитней другого, и в спокойной тишине тупичка, под сенью редких деревьев, поболтать с друзьями за поздним воскресным завтраком.

* * *

«У Жанны» нам принесли соленые тартинки к салату с машем и руколой, заправленному голландским соусом. Стол покрыт толстой скатертью — мы заказывали его заранее. Здесь подавали тушеные блюда в той же посуде, в какой их приготовили. Без церемоний, запросто.