Китаянка на картине. Страница 12

Но только подумать — ведь эти прохожие постарше их.

Странно.

Я направляю туда искусствоведческую лампу, хватаю лупу. Поразительное сходство! Думаю, заметили ли они его сами и не потому ли купили картину. И внутренний голос шепчет мне: уж наверное да!

У Мелисанды острый дар наблюдательности. Неудивительно, что она смогла освоить язык мандаринов. Развила в себе гиперчувствительность к куче незначительных заданных величин, в которых сама может увидеть разницу. И откладывает их где-нибудь в уголке мозга, даже самые ничтожные. Причем такая способность ничуть не мешает ей видеть и все в целом.

Стоит только проявиться неясности, как у нее в голове включается сигнал тревоги. Все лампочки загораются красным. Ей может броситься в глаза даже песчинка в пружинном механизме. Она легко запоминает, что говорят люди, схватывает их противоречия, ложные уловки, фальшивые согласия. Это у нее безотчетное. В общем, она любит смотреть и слушать больше, чем разговаривать. Она быстро улавливает, насколько человек надежен, насколько он настоящий, можно ли стать ему другом. При ней лгуны, манипуляторы и мифоманы быстро бывают разоблачены.

Наливаю себе чаю. По утрам мой любимый — «Веддинг империал». Вдыхаю пряный аромат карамелизованного какао.

Вот странное совпадение…

Отставляю чашку. Пальцам слишком горячо. Беру в руки раму и ощупываю в поиске шероховатостей. Я проверяю. Есть просверленная дыра, подсказывающая: это для подвески картины. Замечаю такие же выемки с обеих сторон. Вот так штука! Значит, изначально был триптих, а эта картина — его центральная часть.

Интересно.

Очень может быть, что сама деревня с ее бытом изображалась на правой части триптиха. А на левой — бескрайние рисовые поля. Видимо, так! Мне надо показать ее Люку. Он страстно любит всякие курьезы и загадки.

Может быть, его привлекают девушки-загадки. Как знать? Мэл права: загадочная улыбка Джоконды — это идея! О-о-ох нет… это не мой трюк — ролевые игры, расчеты и притворства. Неспособна я лгать. Это прозвучало бы фальшиво во всех смыслах. Еще и прослывешь в придачу воображалой…

Люк работает в музейной лаборатории экспертом. Он сможет уточнить дату создания. Он заставляет произведения искусства говорить.

Это будет великолепным предлогом зайти к нему в кабинет.

А потом Мелисанда не откажет себе в удовольствии перевести каллиграфический текст.

* * *

— Неплохо исполнено, — подтверждает Люк. — Это не голландец, но в своем роде очаровательно, и особенно волнует красота юной особы.

При последних словах я чувствую легкий укол ревности. Лучше сменить тему.

— Жемчужная сережка напоминает о Вермеере…

— Это первое, что меня поразило. И в ее взгляде ощущается глубокое чувство жизни. Это тоже напоминает «Северную Джоконду», — задумчиво соглашается Люк.

— Вермеер очень любил объединять желтый и природный ультрамарин с толченой ляпис-лазурью. Здесь все-таки скорее подкисленная зелень.

— Да. И снова блеск и холодность… М-м-м… сравнение этим и исчерпывается. О’кей. Это работа не мастера, но очень достойная, и надо признать, хорошо сохранилась!

Сосредоточившись, он ненадолго замолкает, потирая затылок.

— Она… сбивает с толку.

Я рассматриваю Люка. Чуть дольше, чем нужно. На его лице вижу множество противоречивых мыслей. Меня всегда одолевает волнующее смущение, когда он потирает подбородок с трехдневной щетиной. Чего скрывать — он меня привлекает. Отпускаю взгляд на волю, стараясь казаться рассеянной. Его руки с обгрызенными ногтями трогательны — ведь в рамках профессии это мужчина, вполне уверенный в себе. И бедра, широкие и мускулистые, стоит ему присесть, как ткань джинсов их плотно облегает.

Говорю себе, что эти подробности, которые бросаются мне в глаза, когда мы пересекаемся в коридоре, все-таки не плод моего воображения! Лишь бы только не начать вести себя как в кино!

С неприятным чувством я слышу собственный голос, произносящий с интонацией театральной зрительницы:

— Согласна, Люк, это нетипично. В любом случае от картины что-то исходит.

Бесспорно.

Да перестань же ты так пожирать его взглядом, бедняжка! Так он в конце концов тебя застукает!

Он продолжает:

— Не берусь определить, азиатский ли художник это придумал. То, как течет линия, принадлежит к нашей школе живописи, зато можно уловить движение.

— «Линия дракона», да-да. Это совершенно китайское!

— Точно, — говорит он, подняв бровь и следя за мной краешком глаза.

В сантиметре от верха картины я черчу букву S и прибавляю:

— Сила энергии текуча. Исследуй изображение пространства, Люк. Видишь? Ведь ничего общего? Нет, это в китайской культуре. Молодая китаянка на переднем плане диспропорциональна. Фотографическая перспектива, которая снова напоминает о Вермеере. Что ты думаешь об этом?

Он размышляет, прежде чем ответить мне — по обыкновению, очень профессионально:

— Я думаю, что художник наш. Даже если и не стремился обработать свою тему в западном стиле, он все равно не смог позволить себе уменьшить персонаж первого плана. Он, по-видимому, имел для него определенное значение. К тому же этот анисово-зеленый так роскошен, что взгляд постоянно возвращается к фигуре этой молодой особы. Такой цвет необычен для платья… и эти карпы… Между прочим, я недавно читал статью об этом. Оказывается, эту спокойную и миролюбивую рыбу используют для усиления плодоносности рисовых полей. Она якобы регулирует количество азота и уничтожает паразитов. Помимо того, что вносит разнообразие в пищевой рацион крестьян.

— Карпа завезли в Европу римляне. Что за чушь!

— М-м-м… Это свежо, прелестно, на ткани… тут есть движение, ассоциируется с рекой. Картина, по-моему, написана недавно. От силы лет пятьдесят… Как бы то ни было, одно можно утверждать с уверенностью: в ней нет ничего академического, — восклицает он со смехом. — Хотя бы это можно точно сказать!

Я задерживаю взгляд на его улыбке: от нее на щеках проступают ямочки, придающие ему неотразимую трогательность.

— Ладно, Лиза. Уже поздно, я еще поисследую ее во второй половине дня. Ты со мной пообедаешь? — вдруг предлагает он, настойчиво глядя на меня.

Молчание.

Я пристально смотрю ему прямо в глаза. В ответ он не отказывает себе в удовольствии сделать то же самое.

Пролетает тихий ангел.

Мы смотрим друг на друга довольно долго — мне кажется, достаточно, чтобы осознать всю двусмысленность нашего взаимного волнения.

Но ведь в сфере чувств однозначных победителей не бывает, правда?

Приободрившись, с видом безмятежной и загадочной Моны Лизы я бросаю ему:

— Знаешь «Подвалы чревоугодников»?

Люку нравится мое предложение.

— Я там уже бывал, да. Превосходно. Мне нравится тамошний винный бар. Давненько это было… Там и декор модный тех времен, знаешь, в промышленном стиле…

— Точно! И мебель — ржавое железо вперемешку с рухлядью из сырой древесины…

— И, если не ошибаюсь, маркировка букв контейнерного типа?

— Да. У них это во всем. Вкусные закуски они подают на шифере, а винная карта на стекле — ну просто сногсшибательно! К тому же это недалеко — в переулке в старых кварталах Экюссон, откуда выход на площадь де ля Канург. Улица дю Пюи де Эскиль, если память мне не изменяет. Знаешь, где это?

Надеюсь, найдем в этом лабиринте кривых переулков!

— Вот как нам идти. Отсюда до улицы Эгиллери, потом немного вперед…

— По улице Жироны…

— Так, а потом взять направо и в конце налево, по улице Старого интендантства.

— А можно и через улицу де ля Кавалери, или, ох, нет, что я говорю, через улицу Фигье, и как раз выйдем к ресторану. Обожаю это место! Там рядом необычный фасад XVI века, его основание изогнуто в виде раковины. Ты видела?

— О, чудесный! И указывает на угол. Милая архитектурная причуда. Кажется, это чтобы облегчить проезд фиакрам.

И, хватая куртку: