Авария в бухте Чажма. Страница 3

— Два наряда вне очереди, — немедленно и жестко объявил Гущину командир отделения. Словно ныряльщик, вдохнул воздуха, уже спокойнее добавил: — Уронить личное оружие позорно для моряка. Все равно что уронить военно-морской флаг.

Гущин стыдливо покраснел от такого безжалостного обвинения.

Алексей решил во что бы то ни стало освоить этот злосчастный прием с автоматом и научить им Сашку. На перекуре сказал о своем желании командиру отделения. Тот ухмыльнулся в тонкие рыжие усики и кивком головы одобрил инициативу настырного курсанта.

Тихомирова призвали на флот с третьего курса питерского института, потому называли Студентом. Худосочная фигура Студента не имела ничего общего с военной выправкой. Во всем облике присутствовала незавершенность, начиная с небрежно вычищенных сапог до мятой робы. Однако при выполнении строевых приемов Студент удивительным образом преображался. То была его стихия.

Особо приветствовалось курсантами желание Студента не допускать до управления отделением властолюбивого замкомвзвода старшины второй статьи Жантимирова. Студента уважали подчиненные, но не очень принимали свои же годки-инструктора. Он не был одним из них, хотя и пользовался привилегией старослужащих на поздний отбой, подгон формы одежды, увольнением в город, вечерний чай. Тайное ночное чаепитие в каптерке служило осознанным ритуалом, позволяющим выделить себя в особый клан настоящих мореманов. Не имело ничего общего с давным-давно заведенной на русском флоте традицией, когда после спуска военно-морского флага дежурный по кораблю или в море вахтенный офицер по трансляции объявлял — «команде пить чай». В это время очередная дежурная смена готовилась на вахту и ей следовало подкрепиться.

Лешка не стал откладывать задуманное. Приступил к тренировке после обеда, в личное время. Предварительно получив в оружейной комнате автомат. На безлюдном плацу не спеша, выверяя каждое движение, совершенствовал строевые приемы. Конечно, понимал безрассудство своего поступка, но желание прекратить коллективно наказание отделения, каждый вечер повторяемое Жантимировым, перебороло страх осуждения сослуживцами. Виделась ему в этот миг коричневая рожа Яцука, хищный острый нос и злорадный оскал рыбьих зубов. Одессит опять оказался с ним в одном подразделении. «Стоит, наверное, у окна, — с обидой думал Лешка, — комментирует по шпанским понятиям мое поведение». Самым страшным обвинением в его адрес могло быть только «выслуживание перед офицерами», означающее выделиться, а значит отбиться от коллектива. Личная карьера среди молодых моряков не поощрялась. Не догадывались «караси», так любовно на флоте зовут молодежь, что таким способом старослужащие создавали себе комфортные условия, исключали конкуренцию. Монополизировали, наподобие крупных фирм, нишу «продуктовой цепочки» в виде негласной власти меньшинства над большинством. Так задолго до развала Советского Союза рушилась основа партийной дисциплины, демократический централизм, когда меньшинство подчиняется большинству.

Вышагивая на скользком ото льда бетоне, заметил одну особенность. Действия имели арифметическую очередность, похожую на таблицу умножения. Ее нужно было просто запомнить. Через полчаса странный курсант уже четко выполнял злополучную команду «автомат на ре-мень», которую он сам себе и отдавал. Следовало отработать последние два приема. Первый, когда левой рукой брался за ремень чуть ниже левого плеча и одновременно правой рукой за приклад. Второй, правой рукой приподнимал автомат, а левой резко перекидывал ремень через голову на правое плечо.

Из окна казармы за ним наблюдали сослуживцы. Они смутно понимали, что чудной парень не случайно унижается перед всем учебным отрядом. В то же время не догадывались о связи Лешкиных действий с заботой о них же, продолжая с животным страхом ожидать вечерней гонки по лестнице. В полной амуниции и в противогазах. «Рашпиля» — учебкинские старшины, «чертей гоняли» три раза в неделю за провинности одного или нескольких курсантов, не сумевших на четверку сдать зачет, плохую строевую подготовку, опоздание на построение. Здесь скрывалось очередное противоречие службы. Устав запрещал коллективное наказание, но традиция разрешала.

Оказалось, еще один человек следил из окна служебного кабинета. Командир учебного взвода, лейтенант Веснин, вызвал Жантимирова, задав всего лишь один вопрос:

— Ты придумал такое изощренное наказание молодого матроса?

Алмаатинец еще больше пожелтел, с трудом сдерживая обиду на лейтенанта. Тот не первый раз предупреждал о списании на корабль за неуставное отношение к подчиненным. Ночные проделки замкомвзвода были хорошо известны офицерам. Жантимиров, как всякий собственник, боялся потерять нажитое благополучие. К тому же отлично понимал опасность. По негласному правилу списанные на корабли инструктора учебных отрядов, независимо от срока службы, становились «духами». Возвращались в положение отслуживших до полугода. Поэтому старшина второй статьи шумно и нагло отверг претензию командира:

— В этом взводе я два года назад начинал службу курсантом и лучше вас знаю, как следует воспитывать молодых.

Жантимиров намекал на неопытность лейтенанта, призванного на два года службы после окончания гражданского вуза.

На следующий день строевые занятия проводил сам комвзвода. Происходило впервые, так как офицеры учебки данную компетенцию доверяли старшинам — инструкторам. Перед строем стоял розовощекий красавец в отутюженной морской форме с нашивками корабельного офицера на рукавах тужурки. Несмотря на холод, щеголевато вышел на плац без шинели, но в зимней шапке с кожаным верхом. Лейтенант Веснин явно любовался собой, но что-то было не так в его облике. Форма не придавала молодцеватости, как у замкомвзвода Жантимирова, но и не сидела, как «седло на корове» у Тихомирова. Просто комвзвода был из «пиджаков», не прошедший обучения в военном училище и не служивший на корабле. Очередной акт двуличия, если говорить о поднятии престижа корабельной службы, касаемо нарукавных нашивок. Настоящие морские офицеры ими заслуженно гордились, а береговые имитировали принадлежность.

Лейтенант вызвал курсанта Чернышева из строя и выделил полчаса на объяснение сослуживцам приемов с оружием. Так неожиданно разрешился конфликт взвода с Жантимировым и прекратились ночные гонки в противогазах по лестнице. Вскоре на строевом смотре Лешка получил от комвзвода благодарность в виде увольнения.

На следующий день, в субботу, первое увольнение. На улице январский мороз около двадцати трех градусов. Вот когда приходит осознание практичности над шиком. Хорошо не подрезал шинель, которая опускалась под самые ботинки, сохраняя тепло. Северодвинский ветерок обжигал лицо, но не продувал наглухо застегнутую шерстяную шинель с тугим сопливчиком на шее. Неношеные хромовые ботинки натирали холку ног, но неудобства не отвлекали от желанной свободы.

За несколько часов обошел центр, поразивший огромным зданием цирка. Красочная афиша с зелеными пальмами, слонами и тиграми манила теплом, уютом. Денег на билет не хватало, пришлось довольствоваться обогревом в кассе. Ныл желудок, требуя пищи. Трехмесячный режим питания делал свое дело. В первой же палатке купил пару горячих пончиков с капустой. Не обращая внимания на холод, откусил обжигающий кусок, с трудом уместившийся во рту. Пожилая продавщица, с умилением наблюдая за единственным покупателем, ласково проговорила:

— Сама пекла, ешь, сынок, на здоровье.

— Спасибо, — отвечал Лешка. Он тоже проникся симпатией к женщине, еще и потому, что походила на бабушку Марью. Та часто потчевала его такими же пирожками.

— А с маком есть? — спросил, вспомнив домашние угощения. На что продавщица, голову и плечи которой покрывал большой черный платок, завернула в бумагу пару пирожков. Денег не взяла. Доедая на остановке предпоследний пирожок с маком, второй оставив для друга, подметил необычное сходство доброй женщины с родной бабушкой. Любящий взгляд, черный квадратный платок с таинственным орнаментом на уголках в виде пересекающихся четырех полосок. Бабушка называла древний рисунок «репейником», который цепляет счастье.