Фартовый (СИ). Страница 4

Подняв воротник, я быстрым шагом вышел на набережную, сворачивая к Невскому. Мне нужен был ванька. Хоть какой-то перевозчик хоть на какой-то лошаденке.

Нашел я такого на углу Караванной, под фонарем.

Скверная, расхлябанная пролетка, больше похожая на деревенские розвальни, поставленные на колеса. Лошаденка — обнять и плакать: ребра торчат, голова опущена, спит на ходу. На козлах, уткнувшись носом в воротник драного армяка, кемарил мужичок. Борода лопатой, шапка надвинута на глаза.

Тихо, по-кошачьи подойдя вплотную, тронул его за плечо.

— Эй, отец. Дело есть.

Реакция была неожиданной.

Мужик не просто проснулся — он подпрыгнул, как ошпаренный. Резко дернулся в сторону, взмахнул кнутом, чуть не заехав мне по уху, и вытаращил глаза, полные дикого ужаса.

— Не тронь! — взвизгнул он, шарахаясь на край козел. — Людии-и!

— Ты чего полоумный? — я отступил на шаг, демонстрируя пустые руки. — Тише будь. Заказ у меня. Ехать надо.

Мужик перевел дух, оглядел меня с головы до ног. Увидев, что я один, без топора и не похож на разбойника, хотя видок у меня тот еще, он немного успокоился, но кнута из рук не выпустил.

— Чего пугаешь? — просипел он обиженно. — Разве ж можно так подкрадываться?

— Нервный ты какой-то, — хмыкнул я. — Свободен? Тут недалеко, два квартала, груз забрать от Чернышева моста и подбросить.

— Груз? — он подозрительно прищурился. — Какой такой груз?

— Крупа. Два мешка.

Он почесал бороду, раздумывая.

— Полтинник, — буркнул он.

Цена была конская. Красная цена такой поездке — гривенник, ну пятнадцать копеек в базарный день. Но торговаться времени не было.

— Идет. Поехали.

Мы загрохотали колесами по мостовой. Телега скрипела так, что казалось, сейчас развалится.

Подъехали к спуску. Сивый и Шмыга вынырнули из тени. Втроем мы споро закинули тяжеленные кули в кузов. Телега жалобно заскрепела, лошадь покосилась на нас с укоризной.

Извозчик, увидев мешки, нахмурился. Он слез с козел, подошел ближе и ткнул пальцем в крупную черную печать на боку куля.

— Торговый дом Башкирова, — прочитал он по слогам. — Сорт первый…

Он поднял на меня взгляд. В глазах читалось понимание.

— Ворованное?

— С чего взял? — напрягся Сивый, сжимая кулак.

— Так маркировка казенная, купеческая, — мужик сплюнул. — Простой люд в таких не возит. В таких с баржи или со склада берут. Да и вы… — он окинул нас взглядом, — не приказчики вроде.

Тут я от души дал себе мысленный подзатыльник. Конечно, маркировка! Дурак. Осел. Мелочи решают всё! Надо было предусмотреть. Это ж палево чистое. Перепаковывать надо! Сразу, как взяли — пересыпать из маркированных кулей в простые мешки, без всех этих вензелей и печатей. И таскать легче будет, если по два-три пуда разбить. Урок на будущее. Ладно, сейчас надо разруливать то, что есть.

— Твое какое дело? — тихо спросил я, вплотную подходя к извозчику — Тебе ехать сказано или читать?

Мужик попятился, но уперся.

— Не повезу. Грех на душу брать… Да и полиция, ежели остановит… Нее. Выгружай.

Он уже взялся за край мешка.

Я перехватил его руку. Жестко, но без агрессии. В другую руку сунул ему серебряный кругляш.

— Держи полтину сверху. Итого рубль за полчаса работы. Это раз.

Мужик замер, почувствовав холодок серебра.

— А два, — я посмотрел ему в глаза, — это не на продажу. Это в приют, сиротам. Детям жрать нечего, дядя. Понимаешь? Зима на носу, а у них щи пустые. Мы не себе карман набиваем, мы малых кормим. Грех, говоришь? Грех это когда дети голодают.

Извозчик замер. Посмотрел на меня, потом на чумазого Шмыгу, который и правда выглядел как наглядная агитация голодающего Поволжья. Потом на мешки.

— Сиротам, говоришь… — пробурчал он, кусая монету, а потом пряча ее в кушак. — Ну, ежели сиротам… То дело конечно богоугодное.

Он крякнул, поправил шапку и сам подтолкнул мешок поудобнее.

— Садитесь уж, благодетели. Довезу. Только, чур, огородами, чтоб пост не зацепить.

Мы тронулись. Лошадка поплелась, цокая копытами. Я сел рядом с возницей на козлы, парни устроились сзади на мешках.

— Слышь, отец, — спросил я, закуривая. — А чего ты давеча так шарахнулся? Будто я тебя резать пришел.

Мужик втянул голову в плечи, передернулся.

— А то и шарахнулся, — понизив голос, ответил он. — Неспокойно нынче. Страшно.

— Чего страшного? Воры?

— Хуже, — он перекрестился. — Душители.

— Кто? — не понял я.

— Банда такая объявилась. Душители. Свирепствуют в округе, спасу нет. Работают чисто, без шума. Подсаживается такой вот… пассажир, — он покосился на меня, — вроде как ехать надо. А потом накидывает в безлюдном месте петельку сзади — струну или вожжу — и всё. Хрипнуть не успеешь.

Он хлестнул лошадь, будто убегая от своих страхов.

— Душат, ироды, нас, извозчиков. Сами в зипун наш переодеваются, на козлы садятся — и поминай как звали. Лошадей воруют. Говорят, на мясо или цыганам продают, а возницу — в канаву или в Неву с камнем на шее. На прошлой неделе двоих нашли у Обводного. Синие, языки вывалены… Жуть берет. Я уж думал — всё, мой черед пришел, когда ты руку положил…

«Весело тут у них. Куда ни плюнь — попадешь в криминальную хронику».

— Не бойся, отец, — хлопнул я его по плечу. — Мы не душители. Мы — кормильцы.

Телега скрипнула, сворачивая в переулок. До приюта оставалось совсем немного. Но тревога за Васяна не отпускала. Если эти душители и правда лошадей воруют… А Васян как раз на телеге…

Нет. Не думать. Сейчас разгрузимся — и тогда уж будем их искать.

Доехали быстро. Тут и ехать-то было всего ничего.

Телега остановилась у задних ворот приюта. Глухой забор, тишина. Окна темные — спят сироты, видят десятый сон. И хорошо, что спят. Нечего им видеть, как их еда добывается.

— Тпру! — шепотом скомандовал возница, натягивая вожжи. — Приехали. Дальше ворота.

— Сидите, — бросил я парням. — Сейчас открою.

Подойдя к забору, я уперся ногой в перекладину, подтянулся, переваливаясь через гребень. Тело отозвалось болью в каждом суставе, но я перемахнул на ту сторону и мягко спрыгнул в траву двора.

С внутренней стороны отодвинул тяжелый засов и распахнул.

— Загоняй, — махнул я рукой.

Извозчик, опасливо оглядываясь, завел лошадь во двор, разворачивая телегу задом к крыльцу черного входа.

— Сгружаем! — скомандовал я.

Втроем мы скинули два тяжеленных куля прямо на крыльцо, под навес. Доски жалобно прогнулись.

— Ну, уговор дороже денег, — засуетился мужичок, едва последний мешок коснулся пола. — Ну что, я поехал? А то светает скоро, не ровен час…

Он явно спешил убраться подальше от греха, от ворованных мешков.

— Бывай, отец, — кивнул я. — И язык за зубами держи.

— Могила! — он перекрестился, вскочил на козлы и, нахлестывая клячу, вылетел со двора, только подковы звякнули.

Закрыв ворота на засов, я поднялся на крыльцо и забарабанил кулаком в тяжелую дверь.

Тишина.

Постучал еще раз, настойчивее.

— Кого там черти носят⁈ — раздалось наконец из-за двери шарканье и недовольное брюзжание. — Ночь на дворе!

Загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Ипатыч. В кальсонах, наброшенном на плечи одеяле и с керосиновой лампой в руке. Лицо у него было помятое, глаза заспанные и злые.

— Ипатыч, открывай, свои, — сказал я, шагая вперед и тесня его в коридор.

— Ты чего, очумел? Чего удумал? В такую рань! Я уж думал, тати лезут! И эти с тобой… Голытьба! Весь пол мне наследите! А ну пшел от сюда.

Он попытался было перегородить дорогу, но куда там.

— Цыц, старый. — Не шуми, детей разбудишь. Мы жратву привезли. Жрать то хочется? Должен же хоть кто-то вас оглоедов кормить. Уселись на мою шею еще и нос воротите, — пошел я в наступление.

— Какие припасы? Ночью? — не унимался Ипатыч, ворча, как старый самовар. — Нормальные люди днем возят! А вы как воры…