Дикое поле (СИ). Страница 19

— Третьего и не надо. Только помни, что я говорил про его голову. Он псих, но он хитрый псих. Гришка пойдёт грязно. Будет провоцировать, будет бить в больные места, словами прежде всего. Не слушай. У тебя нет ушей. У тебя есть только цель. Видишь цель — бьёшь.

— Я помню.

— И ещё, — я замялся, подбирая слова. — Завтра ты выходишь не только за себя. И не только за мои деньги. Ты выходишь, чтобы показать всем этим… — я кивнул в сторону окна, за которым спал острог, — что человека нельзя списать, пока он сам не решил сдаться. Ты — пример. Ты — надежда, не просри её.

Захар коротко кивнул.

— Ладно, спи. Предстоит ответственный день, решающий судьбы.

Я задул лучину, но сон не шёл. В темноте я слышал ровное дыхание Захара, и передо мной стояло лицо Григория. Того самого, с «отбитой головой». Я понимал, что завтра на кругу будет будет столкновение двух миров. Мира старого, злобного, застрявшего в своих травмах, и моего нового, беспощадно эффективного мира, где даже из осколков можно собрать разящий клинок.

Я верил, и не безосновательно, что моя «инженерия» окажется крепче его безумия.

Утро того дня, когда должна была решиться судьба Захара, моих инвестиций и, чего греха таить, моей собственной репутации, началось только не с привычного горна или петушиного крика, а с тяжелого, утробного гула земли.

Спросонья я дёрнулся к дубинке, решив, что татары вернулись за реваншем, но Захар, уже сидевший у входа и точивший свой «коготь» оселком для будущих сражений, даже не обернулся.

— Обоз идёт, — буркнул он, не прекращая ритмичного «швик-швик» камнем по металлу. — Маркитанты. Торгаши.

Я выдохнул, прогоняя остатки сна и боевой взвинченности. Логистика. Кровь войны. Если приехали торговцы, значит, жизнь продолжается, и рынок функционирует.

Выйдя на крыльцо, я потянулся до хруста в позвонках и сощурился от яркого солнца. Ворота острога были распахнуты настежь, и в них, поднимая клубы золотистой пыли, втягивалась пёстрая, шумная лента повозок. Скрипели несмазанные колёса, ржали кони, ругались возницы, мычали волы.

Это был хаос, но хаос управляемый, коммерческий. Запахло не привычными кровью и гноем, а чем-то забытым: свежей сдобой, пряностями, дешёвым благовониями и конским потом.

Я вышел к ним, лавируя между телегами у ворот снаружи. Острог ожил. Казаки, истосковавшиеся по женскому вниманию и новым вещам, высыпали из куреней, как муравьи на сахар.

И тут я увидел её.

Она сидела на облучке высокой, крытой расписной рогожей повозки, держа вожжи так небрежно и уверенно, словно управляла не парой тяжеловозов, а игрушечной колесницей.

Ей было года двадцать четыре, может, двадцать пять — самый расцвет женской силы, когда девичья угловатость уже ушла, уступив место тягучей, опасной грации хищника. Маркитантка. Цыганка.

На ней была широкая юбка цвета переспевшей вишни, схваченная на талии широким поясом с медными бляшками, который лишь подчёркивал крутой изгиб бедра. Белая рубаха с широкими рукавами была расшнурована у ворота ровно настолько, чтобы заставить мужской взгляд спотыкаться, застревать и медленно, вязко сползать вниз, к ложбинке, где на смуглой коже покоилась нить монисто.

Ожерелье из золотых (или позолоченных) и серебряных монет позвякивало в такт движению повозки, но этот звон мерк по сравнению с тем вызовом, который бросало её лицо. Густые, угольно-чёрные волосы выбивались из-под красного платка смоляными кольцами, обрамляя лицо с высокими скулами и полными, чувственными губами, которые, казалось, были созданы либо для страстного шёпота, либо для того, чтобы посылать проклятия.

Но главное — глаза. Огромные, тёмные, как степная ночь без звёзд. В них не было того привычного для местных женщин смирения или забитости. В них плясали черти. Она смотрела на толпу казаков не как на героев, а как на кошельки с ножками, оценивая платёжеспособность каждого с точностью опытного аудитора.

Повозка остановилась прямо напротив меня. Девушка встала во весь рост на козлах, потянулась, заложив руки за голову так, что рубаха натянулась на высокой груди, вызвав дружный, почти синхронный вздох мужской половины острога.

«Эффектная презентация продукта», — хмыкнул я про себя. — «Маркетинг уровня царь».

Она спрыгнула на землю легко, по-кошачьи.

— Вино! Сладкое, как первая любовь, и крепкое, как кулак атамана! — её голос был глубоким, грудным, с лёгкой хрипотцой. — Табак, пряности, новости! Подходи, казачки, растрясите мошну!

Мне сразу вспомнилась та легендарная сцена Георгия Вицина: «Налетай, торопись, покупай живопИсь!» — и я улыбнулся. А ещё я поймал себя на том, что стою и смотрю, словно мужик, который слишком долго жил в режиме целибата и стресса. Она была… живой. До боли, до головокружения яркой на фоне нашей серой, казарменной обыденности.

Наши взгляды пересеклись.

Она скользнула по мне деловито-оценивающим взором, задержалась на чистой одежде (мои стандарты гигиены работали и на имидж), на орешниковой дубинке за поясом, на бритой голове. Но потом она посмотрела глубже. В глаза.

И в этот момент между нами словно проскочила искра статического электричества.

Она увидела не солдафона. Она увидела игрока. Того, кто, как и она, смотрит на мир не через прорезь прицела, а через призму выгоды и стратегии. А я увидел в ней равного партнёра. Хищника, который умеет выживать в стае волков, не имея клыков, но имея кое-что поострее.

Уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке. Она подмигнула. Не пошло, а заговорщицки.

Я подошёл ближе, расталкивая плечами зевак.

— Почём опиум для народа? — спросил я, кивнув на бочонки.

Она удивлённо вскинула бровь. Фраза была ей незнакома, но интонацию она считала мгновенно.

— Смотря что ищешь, лысый удалец, — промурлыкала она, облокотившись о борт телеги так, что вырез рубахи стал ещё откровеннее. — Забвение стоит дорого. Радость — чуть дешевле. А правда… — она понизила голос, — правда вообще не продаётся. Её только обменивают.

«Смышлёная», — восхищённо подумал я. — «И дерзкая. Чёрт, да она же классная».

— Меня зовут Семён, десятником поставлен, — я протянул руку, но не для того чтобы лапать, а как при знакомстве.

Она на секунду замешкалась, ломая шаблон, потом уверенно вложила свою ладонь в мою. Её рука была тёплой, сухой и сильной.

— Белла, — представилась она. — И что-то мне подсказывает, Семён, что ты пришёл не за вином. Глаза у тебя… трезвые. Слишком.

— Вино мне тоже нужно. Для дела, — я кинул на прилавок серебряную монету, одну из трофейных. — Но ты права. Я ищу ещё кое-что.

Вокруг нас уже начинали собираться люди. Слышались смешки.

— Гляди-ка, братцы! Наш монах-десятник бабу присмотрел!

— Ну, теперь заживём! Семён оттаял!

— Эй, красавица, берегись! Он тебя в бане мыться заставит и голову побреет!

Мы оба проигнорировали этот «белый шум». Я наклонился к ней ближе, делая вид, что выбираю товар.

— Твои люди, Белла, ходят везде, — тихо, почти одними губами произнёс я. — От хутора к хутору, от станицы к станице. Вы слышите то, что говорят у костров, когда языки развязаны вином. Вы видите, кто и куда передвигает… пешки.

Она перестала улыбаться. Взгляд стал цепким, деловым.

— Допустим.

— Мне нужны уши. И глаза, — я взял в руки пучок сушёной травы, вертя его перед носом. — Здесь, в остроге, и за его пределами. Кто с кем шепчется? Кто точит нож не на врага, а на соседа? Откуда ждать ветра?

Белла медленно провела пальцем по краю бочонка.

— Информация — товар скоропортящийся, Семён. И дорогой. Зачем тебе это? Ты же воин, а не шпион.

— Кто владеет информацией — владеет миром, — ответил я фразой, которую в моём времени приписывали Ротшильдам, и которую на практике доказал Илон Маск, купив «синюю птичку» не столько ради свободы слова, а сколько ради контроля над инфополем и протекции влиятельным мира сего. Здесь, конечно, нет Twitter, нет спутников Starlink, но принцип тот же. Маркитанты — это и есть здешний интернет. Медленный, модемный, с тем самым пищанием, глючный, но единственный.