Дикое поле (СИ). Страница 17

— В строй⁈ — Григорий сплюнул. — Да какой он боец? Курам на смех! Первому же татарину на саблю насадится!

— Проверим делом? — бросил я.

Это фраза повисла в воздухе, как брошенная перчатка. Эффект неожиданности сработал. Григорий замер, не понимая.

— Чего?

— Бьюсь об заклад, говорю, — я усмехнулся, холодно и расчётливо. — Ты же уверен, что он никчёмный? Что это всё — «погремушки»? Так давай проверим. Твои слова против моих денег.

Я обвёл взглядом толпу, привлекая свидетелей. Это было важно. Публичная оферта не имеет обратного хода.

— Я, десятник Семён, утверждаю перед всем честным народом: через четыре недели — ровно через четыре недели! — этот казак, Захар, выйдет в круг, против тебя. На учебный бой на деревянном оружии из крепкого сорта дерева, в двух руках — у тебя и у него. Если не трусишь.

Григорий прищурился, оценивая риски. Для него это звучало как бред сумасшедшего. Научить калеку драться за месяц? Невозможно.

— И на что заклад? — спросил он с жадным блеском в глазах.

— На долю, — отрезал я.

По рядам пробежал вздох. Доля — это святое. Моя доля с последнего похода была жирной: драгоценности, оружие, предметы дорогой одежды, конь. Это было состояние по местным меркам.

— Всю мою добычу с Волчьей Балки, — чеканил я каждое слово. — Ставлю на кон. Если Захар проиграет, если он не сможет драться на равных — всё твоё, заберёшь. Пропьёшь или подавишься — мне плевать.

— Семён! Ты чего творишь⁈ — выдохнул сзади Бугай. — Это ж… это ж всё добро твоё!

Я поднял руку, останавливая его.

— А если Захар победит… — я понизил голос, подавшись вперёд к лицу Григория. — То ты, чёрт, заткнёшься. И признаешь при людях, что был неправ в отношении Захара. На коленях. И нажитые трофеи свои, хоть они и скудные, отдашь в общий котёл на лечение раненых.

Григорий молчал пару секунд. В его голове щёлкал калькулятор. Он видел перед собой идиота, который сам отдаёт ему деньги. Халява. Сладкое слово «халява». Риска — ноль, как его нарциссическому эго казалось. Однорукий против полноценного бойца? «Пф-ф. Исход очевиден».

— По рукам! — гаркнул он, расплываясь в хищной улыбке. — Слышали все? Десятник слово дал! Через четыре недели, здесь же!

Он протянул руку. Ладонь у него была потная и липкая.

— По рукам, — я сжал его руку. Коротко, жёстко, брезгливо. — А ежели внезапно к сроку будет атака басурманов или поход, мы при свидетелях вместе новую дату согласуем.

Григорий кивнул и вырвал ладонь, гогоча.

— Ну, Сёма, считай, ты уже пуст, как выметенный двор! Прощайся с золотишком! Эй, Захарка, готовь вторую руку — калечить и её будем!

Он развернулся и, довольный, как кот, обожравшийся сметаны, пошёл прочь. Свита потянулась за ним, уже обсуждая, как они будут гулять на мои деньги.

Толпа начала расходиться, гудя как растревоженный улей. Люди крутили пальцами у виска, глядя на меня. Сумасшедший. Точно сумасшедший.

Я повернулся к Захару. Он стоял бледный, как полотно. Его левая рука дрожала.

— Ты… ты зачем это, Семён? — прошептал он пересохшими губами. — Ты ж всё отдал… Всё, что кровью добыл… На меня поставил? На калеку?

В его глазах плескался ужас. Не за себя — за меня. Страх не оправдать ожидания. Груз ответственности, который я только что взвалил на его плечи, был тяжелее любого мельничного жернова.

— Это называется «мотивация», Захар, — тихо сказал я, глядя ему прямо в душу. — Теперь у тебя нет выбора. Варианта «не смогу» больше не существует. В варианте «проиграю» ты не просто подводишь себя — ты пускаешь по миру того, кто тебя спас.

Я положил руку ему на плечо по-отечески и молвил сурово:

— Ты не калека. Ты — моя ставка. И я своих ставок не сливаю. Так что с завтрашнего дня, брат, у тебя начинается ад. Ты будешь жить на тренировочном дворе. Ты будешь спать с этим клинком. Ты будешь жрать землю. Но через четыре недели ты выйдешь и размажешь его. Ты меня понял?

Захар сглотнул ком в горле. В его взгляде ужас сменился чем-то другим. Отчаянной, фанатичной решимостью загнанного зверя, которому либо драться изо всех сил, либо лечь и сдохнуть.

— Понял, батя, — выдохнул он. — Умру, но сделаю.

— Умирать не надо, — я устало потёр переносицу. — Умирать — пустое дело. Побеждать надо.

Я развернулся и пошёл в избу, чувствуя спиной десятки взглядов. Сделка заключена. Ставки сделаны. Теперь у меня есть месяц, чтобы превратить кусок отчаяния с железкой вместо руки в машину смерти.

С одной стороны, я как тот, кто не ищет лёгких путей, ликовал от сложности задачи. С другой же стороны, тихо матерился, понимая, в какую авантюру я только что вписался. Но пути назад не было. Только вперёд. Сквозь боль, пот и кровь. Как всегда.

Глава 7

С этого дня двор возле кузницы превратился для нас в личный филиал преисподней, где вместо котлов с серой была пыль, пот и бесконечный, монотонный лязг металла.

Предусмотрительно, с самого утра я сходил к нашему плотнику Ермаку. На пыльной лавке, угольком, наспех набросал ему, что нужно: два деревянных клинка и два меча для учебного боя. Один клинок — с посадкой под протез Захара. Дерево — орешник или ясень, ну или дуб, крепкий, упругий. Я попросил, чтобы он дерево как следует высушил, слегка обжёг, да пропитал жиром, а рукояти мечей и клинка для Григория обтянул сыромятной кожей.

Срок дал жёсткий — три недели, чтобы заблаговременно всё было готово. Ермак только хмыкнул: понял.

— Ещё раз! — рявкнул я Захару, утирая рукавом лоб. — Ты бьёшь, как барышня веером машет! Корпус включай!

Захар хрипел, его грудь ходила ходуном, рубаха на спине потемнела от пота так, хоть выжимай. Он стоял напротив соломенного чучела, которое за последнюю неделю превратилось в бесформенную кучу трухи, перемотанную верёвками. Левая рука судорожно сжимала дубинку — имитацию меча, а правая, с пристегнутым «жалом», дрожала мелкой, противной дрожью напряжения. Периодически я сам кружил вокруг него и махал ржавой затупленной саблей, взятой у кузнеца, чтобы он отбивался, а не только лупил чучело — для усложнения задачи и лучшей тренировки концентрации.

— Не могу больше, Семён… — выдохнул он, сплёвывая густую слюну в пыль. — Рука отваливается. Плечо огнём горит.

— А когда тебе Григорий кишки выпустит, у тебя всё болеть перестанет, — жестко парировал я, не давая ему ни секунды на жалость к себе. — Сразу всё пройдёт. И стыд, и боль. Хочешь этого?

В глазах Захара вспыхнул злой огонёк. Это мне и было нужно. Злость — топливо. Пока он злится, он не сдаётся. Он шагнул вперёд, разворачивая корпус. Левая нога — упор, правое плечо идёт вперёд, вкладывая в тычок вес всего тела.

Хр-рясь!

Стальной клинок вошёл в солому глубоко, с влажным хрустом разрывая плотную ткань. Удар был не тем неуклюжим тычком, что раньше. Это был выпад кобры. Короткий, резкий, смертоносный.

— Вот! — я подошёл ближе, ткнув пальцем в место удара. — Видишь разницу? Ты не рукой бьёшь. Рука у тебя теперь — просто направляющая. Бьёт спина, бьют ноги, бьёт инерция. Твой клинок — это таран. Ему не нужен замах. Ему нужен вектор.

Захар выдернул лезвие, тяжело дыша. Он посмотрел на свою «новую руку» с каким-то странным выражением — смесью ненависти и благоговения. Кожаная гильза в имитации активного боя быстро натёрла ему культю до кровавых мозолей, но он, сцепив зубы, терпел, пока кожа не задубела, превратившись в подобие копыта.

— Семён… — он сел прямо на землю, не выпуская оружия. — А если он… если он увернётся? Григорий быстрый, вёрткий. Я помню, какой он в бою. Как муха — хрен прихлопнешь.

Я присел рядом, доставая флягу с кипячёной водой. Сделал глоток, протянул ему.

— Если он увернётся от правой, у тебя есть левая. Мы же учили. Левая — для защиты, для захвата, для грязной игры. Твой протез — это не просто шило. Это ещё и щит. Стальная чашка выдержит удар деревяхи. Подставь её — и оружие врага соскользнёт. А пока он будет терять равновесие — ты его достанешь.