Дикое поле (СИ). Страница 10

В какой-то момент количество перешло в качество.

Я как раз контролировал процесс сушки очередной партии бинтов, когда к лекарской избе подошел Григорий собственной персоной. Он был не один, с ним ошивалась пара вечно пьяных «стариков», которые до сих пор косо смотрели на мои методы лечения.

Григорий остановился, демонстративно сплюнул, едва не попав на чистую ткань.

— Ну что, хозяюшка? — осклабился он. — Бельишко сохнет? Может, тебе еще и прялку принести? А то сидишь тут, скучаешь, пока братья валы насыпают.

Я медленно, очень медленно повернулся к нему. В руках у меня была палка, которой я ворошил тряпки в котле.

— Ты, Гриша, я смотрю, эксперт по женским делам? — спросил я ледяным тоном. — Часто, видать, с бабами тряпки стираешь, раз так хорошо в этом разбираешься.

— Ты зубы не заговаривай! — рявкнул он, чувствуя поддержку за спиной. — Люди смеются! Десятник, тьфу! Вместо того чтобы саблей махать да бойцов учить, он в грязных портах и онучах ковыряется. Позоришь сотню!

Я шагнул к нему. Он инстинктивно дернулся назад, рука потянулась к сабле.

— Позорю? — переспросил я тихо. — А когда твой дружок Савка с гнилой ногой подыхал, ты где был? За петухами пьяный гонялся? А я дерьмо из его раны вычищал. И жив Савка. И в строю.

— Да это так, повезло… — буркнул один из стариков.

— Повезло? — я резко развернулся к нему, тот аж присел. — В лотерею везет. А тут — наука.

Я снова повернулся к Григорию.

— Слушай сюда, стратег лавочный. Война — это не только саблей махать и бухать. Война — это когда твои люди живы и здоровы, а не валяются в горячке. Если ты этого не понимаешь — ты дурак. И опасный дурак.

— За дурака ответишь… — прошипел Григорий.

Я не стал ждать. Дискуссия затянулась, а аргументы в виде слов здесь работали плохо. «Агрессивные переговоры», пункт второй: физическое воздействие с целью закрепления материала.

Я не стал бить в лицо. Это оставляет следы и выглядит как драка. А мне нужно было воспитательное воздействие.

Резкий шаг вперед. Сокращение дистанции. Григорий попытался выхватить саблю, но я перехватил его руку еще на движении. Короткий, сухой удар кулаком под дых. Точно в солнечное сплетение.

Он даже не охнул. Воздух с сипом вырвался из его легких, глаза полезли на лоб. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Я чуть склонился к его уху, пока он пытался вдохнуть.

— Еще раз увижу, что плюешь рядом с чистым — заставлю языком слизывать. Понял?

Он судорожно кивнул, лицо его налилось кровью.

— И насчет бабьих дел… — добавил я, отпуская его руку. — Когда в следующий раз будешь языком чесать, помни: этот кулак, который тряпки варит, тебе внутренности так отобьёт, что срать кровью будешь. Свободен.

Григорий, шатаясь и держась за живот, поплелся прочь. Его свита поспешила за ним, уже не так уверенно гогоча.

Инцидент был исчерпан тактически, но не стратегически. Я понимал: позиция у меня шаткая. Я десятник, а не есаул и не сотник. Самоуправство мне прощали до поры до времени, пока был эффект новизны и поддержка бати-сотника. Но батя лежал пластом, а авторитет в условиях хаоса — вещь зыбкая.

Если я сейчас перегну палку, начну махать саблей направо и налево — меня просто спишут. Устроят «несчастный случай» на охоте или в дозоре. Здесь это просто. Но и потакать саботажу было нельзя.

Вечером, вернувшись в отдельную комнату бывшего «приёмного кабинета» в лекарской избе, которая теперь служила мне и штабом, и ночлегом (спать в общем курене со живностью, которая ползает и кусает, я категорически отказался), я обнаружил неладное.

Мой мешок. Тот самый, где лежал мой личный скудный скарб: запасная рубаха, огниво и самое ценное — мой дневник, который я начал вести на аккуратных обрывках бересты, записывая планы и наблюдения.

Внезапно? Сам с себя удивляюсь.

В один из первых же дней в остроге я понял простую вещь: если уж меня занесло в XVII век, то происходящее вокруг слишком интересно, чтобы доверять его одной только памяти, а других носителей информации, кроме бересты и собственной головы, у меня здесь всё равно не было. Поэтому, вот так.

Узел был завязан иначе. Не тем характерным узлом, которым вязал я. Кто-то рылся в моих вещах.

Холодок пробежал по спине. Не страх, вовсе нет. Мобилизация.

«Промышленный шпионаж», — хмыкнул я про себя. — «Или попытка подбросить компромат. А то и вовсе какую-нибудь чумную крысу закинули».

Я аккуратно развязал мешок. Покрутил внутри палочкой во все стороны — живности не было. И вроде всё на месте. Но «берестяные грамоты» лежали не в том порядке. Кто-то искал… что? Монеты? У меня их нет. Ценности? Тоже мимо.

Искали слабость. Или повод.

А это значило одно: внутренняя война перешла в «горячую» фазу, но пока скрытую. Внутри лагеря завелась человеческая крыса. И эта крыса действовала не сама по себе, а по указке Григория или кого-то повыше, кому мой быстрый взлет встал поперек горла.

Я осмотрел периметр. Дверь хлипкая, замок — одно название. Окно затянуто бычьим пузырем. Зайти может любой.

В эту ночь я спал плохо. Точнее, дремал, как тревожный волк, вздрагивая от каждого шороха. Под рукой у меня лежала дубинка (крепкая палка) из орешника — «демократизатор», как я её мысленно окрестил. Самое гуманное и надежное средство убеждения в замкнутом пространстве.

Григорий думал, что я «баба», стирающая белье. Хах! Он не понимал, что продавец, выживший в хищном мире корпоративных акул и неадекватных клиентов, опаснее любого степного головореза. Потому что головорез полагается лишь на силу кулака и действует как придётся. А я буду бить по системе, с расчётом.

Но спать надо было чутко. Очень чутко.

Глава 4

Никифор вернулся на рассвете.

Старый пластун просто материализовался из утреннего тумана у ворот острога, опираясь на посох. Он шёл спокойно, не ускоряя шага. Его лицо, похожее на печёное яблоко, не выражало ничего, кроме смертельной усталости, но глаза… Глаза были черными дырами, видевшими то, чего видеть не следовало.

Я как раз заканчивал утренний обход «санитарной зоны», проверяя, вымыты ли котлы, когда он проковылял мимо. Мы встретились взглядами, Никифор чуть кивнул мне. Ноги его, перевязанные по моей методике с дёгтем, явно шли поправку, и он направился прямиком к избе моего сотника.

Внутри меня сработал внутренний аварийный индикатор: «Внимание. Критическая ситуация. Код красный».

Через минут десять меня вызвали.

В избе сотника, куда тот переместился после лекарской обители, пахло свежим хвойным лапником и тем самым спиртом, который я с таким трудом добывал по каплям. Батя сидел на лавке, опираясь спиной о стену, изнурённый, но собранный, взгляд его был ясным. Никифор стоял рядом, уже доложив суть.

— Садись, Семён, — тихо сказал сотник, кивнув на табурет. — Слушай вести. Гости едут. Незваные.

Общаясь с ними уже продолжительное время, я постепенно перенимал казачью атмосферу XVII века, а мужики в остроге — мои слова. Незначительно, не массово, но я ясно замечал, что это происходит.

— Татары? — спросил я, садясь на жёсткое сиденье.

— Они самые, — проскрипел Никифор. — Разъезд, но крупный. Голов сорок, а то и полсотни. Идут рысью, не таятся. Через три дня будут здесь. Может, раньше, если коней не пожалеют.

— И вот же напасть, в нашем остроге положение сейчас и так непростое, Семён, — продолжил сотник. — Напомню, как есть, чтобы без лишних надежд. Атамана нашего с есаулом Москва настоятельно попросила переместиться на срочное дело — порядок наводить, по царскому слову. Просьба такая, от которой не отказываются. А вторая сотня, вместе с частью наших, незадолго до прихода Никифора вышла в многодневный карательный поход.

Он вздохнул и помолчал секунду, наклонившись вперёд и оперевшись ладонью здоровой руки на колено.

— Вот и всё. В остроге за старшего остался я, пока так. Не мёд, конечно, да выбирать не из чего. Рассчитываем только на себя.