Кожевник из Долины Ветров (СИ). Страница 9

Александр с трудом приоткрыл мутные глаза. В них не было гордости - только тихий, ледяной ужас.

- Нет... Теодор... послушай меня... Отговорить бы тебя, да знаю, что ты в меня уродился - упрямый, как лесной вепрь. Это бремя не для тебя. Если не найдешь ключ... если искра не загорится внутри... эта броня сожрет тебя. Она станет твоей клеткой. Ты не сможешь жить в тени того, что не в силах завершить. Оставь её. Будь просто хорошим кожевником, прошу... Это честный труд. Живи своей жизнью, а не моей смертью... Пообещай...

Но Тео не послушал. Он дал клятву. Громкую, торжественную клятву, которая стала для него смертным приговором. Он думал, что клятва даст ему силу. Но не знал, что клятва без силы - это просто петля на шее.

Я видел, как после похорон Тео остался один. В этой огромной, внезапно ставшей чужой мастерской. Он садился на табурет отца, и его накрывало волной одиночества. Всё вокруг напоминало об Александре: его любимый молоток, его кружка на полке, его запах, который еще долго не выветривался из углов. Тео бросался к Броне Пегаса не из амбиций. Он хватался за неё, как за спасательный круг. Он верил: если он закончит её, если выполнит клятву - отец останется с ним. Хотя бы в его сердце. Хотя бы в чувстве выполненного долга.

Но кожа Пегаса не поддавалась. Я физически ощущал его ярость, когда лучшая игла из закаленной стали ломалась о кожу Пегаса, словно о гранитный валун. Я чувствовал его ледяное отчаяние, когда он раз за разом пытался проложить хотя бы один шов, но нить просто рассыпалась в серый пепел, не выдерживая магического напряжения артефакта. Кожа будто смеялась над ним, выталкивая его инструменты. Он не был никчемным. Он был гениальным мастером, который столкнулся с силой, стоящей выше законов физики. И с каждой сломанной иглой Тео чувствовал, как Александр отдаляется. «Я предаю его», - думал Тео. - «Я не достоин его имени. Прости меня, отец».

Он не был эгоистом. Он был сыном, который не смог пережить потерю. Каждый провал у верстака был для него новым ударом — будто он снова хоронил отца. Шепот соседей за окном лишь подливал масла в огонь. «Сын не ровня отцу». Эти слова резали Тео больнее любого ножа. Он пил, потому что в тишине мастерской голос отца становился всё тише, а тишина — всё громче. Он пил, чтобы заглушить это невыносимое чувство, что он подвел единственного человека, который его любил. Он пил, чтобы не видеть пустое кресло. Чтобы не чувствовать себя брошенным ребенком в теле взрослого мужчины.

- Боже, Тео... - подумал я, ощущая эту многолетнюю, выматывающую душу боль как свою собственную. - Теперь я понимаю. Ты обещал невозможное и сломался под весом этой клятвы, как перегруженная балка. Ты не был плохим мастером. Ты был слишком хорош, чтобы усомниться в себе, ты хотел быть великим сыном великого отца».*

В этот момент в глубине моего - нашего - сознания произошло нечто странное. Сознание Артура Рейна, циничного модельера из Москвы, знающего себе цену, и сознание Теодора Эйра, затравленного наследника Долины Ветров, окончательно сплавились в единый монолит. Презрение исчезло, сменившись глубоким, родственным пониманием. Мы оба были мастерами, потерявшими всё. Мы оба были одиноки в толпе. Но теперь у нас был общий путь. Его боль стала моим опытом, его руки — моими инструментами.

Сон начал медленно таять, как утренний туман над рекой...

Я почувствовал, как холод мастерской возвращается в мои кости, но это был уже не тот промозглый, липкий холод безнадежности. Это был бодрящий холод предрассветного часа, когда мир замирает в ожидании первого луча. Холод, который требует действия, а не жалости.

Я открыл глаза.

В мастерской было серо и холодно. Рассвет едва пробивался сквозь стекла, а я всё еще сидел на табурете, уронив голову на верстак. Щека онемела от соприкосновения с жестким чепраком. Я медленно выпрямился, взгляд упал на старый молоток Александра, лежащий на краю стола. Я осторожно взял его в руку. Рукоятка была отполирована ладонью отца за долгие годы и отдавала в ладонь тепло дерева, и... тепло воспоминаний.

- Теперь я понимаю, - прошептал я. Голос был хриплым, но твердым. - Ты не хотел, чтобы я мучился. Ты хотел, чтобы я был счастлив.

Мой взгляд застыл на броне, висящей над камином. Теперь она не вызывала у меня страха или злости. Только тихую грусть.

- Я сделаю это, папа, - сказал я тишине. - Не потому, что обязан, а потому, что ты меня научил любить это дело. И я покажу им, на что способны Эйры.

Теперь я знал, почему Контур в первый день пометил её как «неизвестный артефакт». Теперь я понимал, почему её энергетическая структура казалась мне разорванной и хаотичной. Она ждала. Ждала ту самую «искру», которой не было у Тео, и которую мне, Артуру, еще только предстоит найти в этом странном мире. Но Александр был прав в главном: ремесло - это не только техника. Это воля. И, возможно, мой московский цинизм в сочетании с мастерством Тео и станет тем самым «ключом», о котором шептал старик.

Я подтянул к себе колодку с сапогом Марты. У меня оставалось всего несколько часов до того момента, когда солнце встанет в зенит и Марта придет к колодцу за водой. Ольховая Падь ждала моего провала. Староста, кузнецы, Стефан - они все ждали, что «пьяница Тео» снова выкатит какую-нибудь кривую, убогую поделку, над которой можно будет посмеяться.

- Вы очень сильно удивитесь, господа, - хмыкнул я, беря в руки шило.

Я не чувствовал усталости. Мана, восстановившаяся за время этого тяжелого, многослойного сна, ровным, прохладным потоком текла в мои пальцы. Контур самопроизвольно активировался, подсвечивая край кожаной заготовки чистым, уверенным синим светом. Сегодня я шил не просто обувь для деревенской женщины. Я шил первый шаг к возвращению чести семьи Эйр. Я использовал всё, что знал Артур Рейн о гармонии линий и эстетике высокой моды, и всё, что умел Теодор Эйр по прочности и характере материалов этого мира. Стежок. Еще один. Нить, пропитанная специальным восковым составом, ложилась идеально ровно, с тихим сухим щелчком врезаясь в плоть чепрака. Я чувствовал сопротивление кожи каждой клеткой своих ладоней. Это было то самое благословенное состояние «потока», когда инструмент становится частью нервной системы, а рука движется быстрее, чем успеваешь подумать. Каждое движение было выверено до миллиметра. Я не просто соединял детали, я создавал структуру.

Под моими пальцами грубый фартук покойного Александра, на котором всё еще виднелось клеймо с крылом Пегаса - символ былого величия, - срастается с изящным голенищем из телячьей кожи. Я шерфовал края до такой тонкости, что они становились почти прозрачными на свету, создавая бесшовный переход, который в этом мире считался невозможным без использования сложной магии. Мой глаз, натренированный на лучших подиумах Москвы и Лондона, замечал малейший перекос, а руки Тео мгновенно исправляли его. Тремор стал заметно меньше, он не прошел полностью, но та сосредоточенность, с которой я был погружен в работу, действовала как непоколебимый фокус. Как, когда выпиваешь энергетик, находясь в совершенно убитом состоянии, и не понимаешь, откуда в твоем теле вновь появилась энергия. И как и действие энергетика, действие сосредоточенности тоже должно было скоро пройти…

За окном начал просыпаться поселок. Послышались первые крики петухов, отдаленный скрип колодезного ворота, ленивый лай собак на окраине. Слышно было, как кто-то прогнал скотину на пастбище. Но для меня время застыло. Существовал только этот пятачок света от догорающей свечи и пара сапог, которые постепенно обретали свою окончательную, хищную и стремительную форму. Я вкладывал в них всё: горечь Тео, гордость Александра и мой собственный азарт выживания.

Я работал молча, с какой-то яростной вовлеченностью. В моей голове больше не было разделения на «я» - московский модельер и «он» - деревенский изгой. Мы были одним Мастером. Мастером, который точно знал, что делает. Каждый удар молотком по ранту отдавался в моей груди чувством завершенности.