Александр. Том 4 (СИ). Страница 8

— А что, разве всё не так? — вырвалось у меня, и я тут же прикусил язык, потому что он так на меня посмотрел.

— Павел Петрович пытался упорядочить этот бардак, но… — Аракчеев развёл руками.

— Понятно, — я откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. — Вот что, принесите мне проект этого Устава. Если я найду его приемлемым, то мы составим приказ. Пока это будет касаться исключительно Семёновского полка. Потом посмотрим. Летнее испытание всё расставит на свои места. Да, проект военных поселений, что вы о нём думаете?

— Я категорически против, — быстро ответил Аракчеев. — Но, если ваше величество прикажет, то я, безусловно, буду этот приказ исполнять.

— Пока не нужно, я тоже не вижу необходимости в военных поселениях. А вот в отдельных воинских частях, расположенных за пределами городов, но хорошо обустроенных, я вижу смысл. И смысл заключается в том, чтобы господа офицеры большую часть времени проводили со своими солдатами в этих частях, а не шлялись по салонам. Да и всё остальное будет легче делать в таких вот частях, — добавил я, а Аракчеев, что-то тщательно обдумывающий в этот момент, кивнул своим мыслям, словно соглашаясь с моими словами.

Воцарилась пауза, во время которой я думал о том, что насколько бы я далёк от армии ни был, но какой-то регламент должен же быть. Плюс учения. Как проходит взаимодействие войск, если они впервые на поле боя встречаются? А вот так и проходит, чаще всего — никак. Радует, что и у противника то же самое чаще всего происходит.

— Я могу идти, ваше величество? — тихо спросил Аракчеев.

— Идите, Алексей Андреевич, — я отпустил его и схватил перо, чтобы Краснову поручение набросать.

Дверь открылась, и вошёл Скворцов. Он был всё ещё мрачен, но ничего не говорил. Тут два варианта, или меня его проблемы не касались, или же пока нет результата, о котором можно доложить. Ладно, так или иначе, всё в итоге выяснится.

— Что у тебя? — спросил я, запечатывая письмо.

— Андре-Жак Гарнерен просит разрешение посетить Россию вместе с женой Жанной-Женевьевой Лабросс, чтобы подняться в воздух на воздушном шаре и спрыгнуть с парашютом, — торжественно произнёс Илья, а я непонимающе смотрел на него.

— О как, — я чуть было не спросил, кто это такие, но вовремя опомнился. И так эта история с покушением вывела меня из себя настолько, что я в последние дни за языком не слежу. — Ну, пускай приезжают, летают, прыгают, а мы на всё это посмотрим. Что-то ещё?

— Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, — закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

— Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.

Глава 4

— Ну что, Павел Владимирович, уезжаете? — к Северюгину подошёл Воронцов, в чьём доме Павел и жил здесь в Лондоне.

— Да, Семён Романович, уезжаю, — Северюгин стоял в холле и смотрел, как слуги вытаскивают из дома очередной сундук. — Его величество в Москве задержался, как и многие другие, так что поеду я прямиком туда. Ну а дальше, куда служба занесёт. Может, ещё и свидимся.

— Ну, дай-то бог, — Воронцов внимательно посмотрел на Северюгина. — А скажите мне, Павел Владимирович, вы перед государем Александром Павловичем будете отчитываться?

— Нет, — Северюгин удивлённо посмотрел на Воронцова и покачал головой. — Я ни разу не был удостоен личной беседы. Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.

— Странно, — Воронцов задумчиво посмотрел на него. — Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.

— Ну что вы, Семён Романович, — Павел улыбнулся. — Как раз я налаживаю самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми — дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?

— Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, — Воронцов вздохнул. — Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.

— Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, — Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.

— Возможно, я так и сделаю, — задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.

— Ну что же, Семён Романович… — Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.

— Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, — он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.

— Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? — сразу же задал вопрос граф, поморщившись.

Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.

— Я только что оттуда, — усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. — Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, — он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.

Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.

— Жуткая погода, — Павел сел в карету, ёжась при этом и рукой стряхивая капли со своего сюртука. — Никак не могу привыкнуть к этим бесконечным туманам. Может быть, если бы я жил в Петербурге, Лондон не казался бы мне таким серым.

— А я уже как-то привык, знаете ли, — отозвался Гольдберг, слегка откидываясь на подушку, когда карета качнулась, трогаясь с места, и неспешно поехала по лондонским улицам.

— Если я всё правильно понимаю, домой я не еду, — медленно проговорил Павел. — Вы едете со мной до Дувра?

— Нет, разумеется, — Гольдберг на мгновение прикрыл глаза. — Я попросил вашего кучера ехать медленно по направлению к Российскому посольству. Там выйду и уже, наконец, отдохну. Я ведь действительно боялся, что не успею, и ты уже умчишься. Как в воду глядел.

— Спрашивать тебя, Иван Савельевич, что ты здесь делаешь, бесполезно? — Северюгин смотрел на своего попутчика с мрачным любопытством.

— Разумеется, — Гольдберг открыл глаза. — Тебе предстоит ехать сейчас в Берлин. А потом уже оттуда можешь отправляться домой.

— И что я должен делать в Берлине? Я что-то пропустил, и его величество о чём-то договорился с Фридрихом Вильгельмом? — Павел невольно нахмурился. Он не любил Пруссию, к тому же плохо представлял себе, что ему нужно будет там делать. Вроде бы никаких важных дел у Российской империи в Берлине пока не было. Тем более Александр Павлович пока не назначил в Пруссию посла и не возобновил прерванные Павлом Петровичем отношения.