Конец парада. Каждому свое. Страница 4
Макмастер вдруг понял, что упивается безупречной гладкостью своего текста меньше, чем предполагал.
Он с воодушевлением взялся за первый параграф. Отметил, что издатели угодили ему со шрифтом.
В какой ипостаси мы бы не рассматривали его – как художника, создающего загадочную, чувственную и в то же время точную красоту форм; как поэта, сплетающего слова в мелодичные, раскатистые и полнокровные строки, столь же красочные, как его полотна; или же как философа, черпающего озарение в тайнах великих мистиков, – Габриэль Чарльз Данте Россетти [8] , герой сей скромной монографии, без всякого сомнения оказал глубокое влияние на нашу цивилизацию, отразившееся и на внешних проявлениях, и на более глубинных процессах, и на повседневной жизни современного общества.
Не испытывая должного наслаждения, Макмастер пролистал предисловие и уставился на абзац в середине третьей страницы. Глаза его бесцельно блуждали по строкам.
Герой сего повествования родился в западно-центральной части метрополиса тех лет.
Слова будто потеряли всякий смысл. Вероятно, он еще не отошел от утренних событий. За завтраком поверх края кофейной чашки Макмастер заметил в дрожащих пальцах Тидженса серо-голубой листок, исписанный жирным размашистым почерком этой ненавистной ведьмы. Тидженс уставился на Макмастера с выражением, которое приписывают баранам перед новыми воротами. Какое у него было лицо! Землистое! Искаженное! Серая маска с острым треугольником носа.
Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную – и довольно резкую – речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!
А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив – большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный – не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали – так уж повелось. Разве что пару раз.
Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:
– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..
И однажды, совсем недавно, признался:
– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.
Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души – ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам – людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:
– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.
Маршан была старой нянькой Тидженса.
– Ты не прав – он настоящий поэт! – вдруг выпалил Макмастер.
Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано – у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.
Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены – всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.
– Не припомню, чтобы я… – начал было Тидженс.
В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:
– Разве это не поэзия? Великие стихи!
– Не знаю, – презрительно протянул Тидженс, – я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!
– Какая картина? – удивился Макмастер. – Та, что выставлена в Чикаго?
– Та, что возникла в моей голове! – воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: – Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот [10] . То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.
Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.
– Ты… ты не смеешь!.. – запинаясь, произнес он.
– Еще как смею, – парировал Тидженс. – Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.
– Положим, – сухо заметил Макмастер, – я выбрал неподходящий момент.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал Тидженс. – Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают [11] .
– Весьма аллегорично… – проворчал Макмастер.
– Я прекрасно понимаю, – уверил Тидженс, – что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.
Макмастер лишь возмущенно фыркнул.
– Это разумно, – продолжил Тидженс. – Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц» [12] .
– Гладко говоришь… – сказал Макмастер.
– Вовсе нет, – возразил Тидженс. – Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!
– Ты? – изумился Макмастер.
– Я, – невозмутимо подтвердил Тидженс. – За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину – за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…
– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? – перебил Макмастер.
– Именно, – подтвердил Тидженс. – Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.