Волк и другие (СИ). Страница 6

— Знаете, — тихо сказала она, когда часы показывали уже первый час нового года. — Сегодня утром я загадала желание. Просто… чтобы не было так одиноко в эту ночь. Кажется, оно сбылось...

Андрей взял её руку, крепко и уверенно. Он чувствовал себя как человек, который сам только что был спасён, от холода собственного привычного существования.

— Моё дежурство заканчивается в восемь утра, — сказал он, глядя ей в глаза. — В десять я забираю Алину. В одиннадцать мы будем печь блинчики. Если вы… если ты не против присоединиться к нашей маленькой, немного растрёпанной команде… Мы будем рады.

Катя не ответила.

Она просто положила свою голову ему на плечо, туда, где нашивка «МЧС России» слегка потёрлась от времени и службы.

За окном кружился снег, стирая границы между вчера и сегодня, между одиночеством и надеждой.

Они сидели так, два одиноких дежурных сердца, нашедшие друг друга в самую волшебную ночь года.

И это было самое тихое и самое настоящее чудо.

НЕ БЫТЬ МНЕ БАЛЕРИНОЙ

Анастасия родилась с абсолютной уверенностью в двух вещах. Во-первых, что круассан с миндалём - это вершина кулинарного искусства. Во-вторых, что она станет величайшей примой-балериной со времён Анны Павловой, чьим портретом была завешана вся её комната.

Её путь к славе начался в пять лет, когда мама, устав от дочкиных пируэтов по всему дому и разбитого хрусталя, отвела её в балетную студию.

Настя была создана для балета: врождённая гибкость, точёные ножки и апломб, которому позавидовал бы сам маршал Жуков.

Она порхала по залу, воображая себя то Жизелью, то Одеттой, то лебедем, умирающим с таким драматизмом, что преподавательница, Клавдия Степановна, нет-нет да и смахивала слезу.

Годы шли.

Настя окончила училище с красным дипломом и сотней балеток, стёртыми до дыр.

Её приняли в труппу Театра Оперы и Балета, да-да, того самого, с бархатными креслами и люстрой размером с небольшой астероид.

Вот оно, начало легенды!

И тут началось самое интересное.

Оказалось, что для того чтобы стать примой, одной только грации и таланта недостаточно.

Нужна была ещё и некоторая… оторванность от реальности.

А Настя была до обидного практичной.

Например, когда прима Инга лепетала режиссёру, что её Одиллия не может танцевать в этом свете, потому что «лазурный оттенок софита убивает в ней демоническую страсть», Настя думала: «А может, просто лампочку заменить? У меня дома такая же, очень приятный тёплый свет даёт».

Когда кордебалет жаловался, что в гримёрке дует, потому что «потоки холодного воздуха нарушают сакральную связь с Терпсихорой», Настя шла к завхозу дяде Валере с шоколадкой и через час окно было герметично заделано. Дядя Валера Терпсихору не знал, но шоколад уважал.

Однажды, перед премьерой «Щелкунчика», у солиста, исполнявшего роль Принца, случился приступ экзистенциального ужаса.

Он заперся в гримёрке и кричал, что его персонаж недостаточно прописан.

Вся труппа заламывала руки.

Режиссёр пил валерьянку.

Директор театра, Иван Аристархович, седой мужчина с лицом римского сенатора, уже готов был объявить об отмене спектакля.

Настя, которая должна была танцевать скромную партию куклы, вздохнула, постучала в дверь и спокойно сказала:

— Игорь, выйди, пожалуйста. Подумай вот о чём: твой персонаж не просто принц. Он самый настоящий символ победы добра над мышиным тоталитаризмом. Твои прыжки, они не просто прыжки, это метафора социального лифта для заколдованной аристократии. Выходи, ты нужен народу.

Через минуту дверь открылась.

Игорь, с просветлённым лицом, вышел и оттанцевал так, будто за кулисами его ждал лично Станиславский с букетом роз.

Иван Аристархович посмотрел на Настю с нескрываемым изумлением.

С тех пор её балетная карьера пошла по странной траектории. Да, она танцевала. Танцевала прекрасно. Но всё чаще её можно было застать не у станка, а за решением насущных проблем.

То она договаривалась с поставщиками пуантов о скидке, объясняя им на пальцах теорию оптовых закупок.

То составляла график репетиций так, чтобы у всех оставалось время на обед, потому что «голодный танцор - злой танцор».

То мирила двух враждующих теноров, пообещав каждому, что именно его голос заставляет люстру вибрировать с «особой, чарующей частотой».

Она так и не стала примой.

Это место заняла хрупкая и неземная Элеонора, которая умела падать в обморок от слишком громких аплодисментов.

Настя смотрела на неё из-за кулис, жевала свой любимый миндальный круассан и думала: «Бедняжка, ей бы витаминчик Д попить».

Шли годы.

Иван Аристархович, уходя на пенсию, собрал совет директоров.

— Господа, — сказал он. — Нам нужен новый директор. Человек с видением, стальным характером и душой. Человек, который понимает, что театр — это не только искусство, но и сложный механизм. А ещё, — он хитро улыбнулся, — человек, который может вытащить из гримёрки солиста с кризисом. У меня есть только одна кандидатура.

В свой первый рабочий день в директорском кресле Анастасия пришла в театр пораньше.

Огромный кабинет с дубовым столом и портретами великих деятелей искусства встретил её торжественной тишиной.

Она подошла к окну, из которого была видна вся театральная площадь.

Она не стала примой, о которой пишут в глянцевых журналах.

Её фотография не висела в комнате у мечтательных девочек.

Но зато теперь у всего огромного, шумного, капризного и гениального театра был человек, который точно знал, какой оттенок лазурного не убивает демоническую страсть и где достать самые лучшие миндальные круассаны для поднятия боевого духа, и многое другое.

Настя улыбнулась своему отражению в стекле.

Где-то в глубине души маленькая девочка в балетной пачке всё ещё делала пируэт.

Но теперь она делала его вокруг целого мира, который назывался Театр.

И это, пожалуй, было даже интереснее.

В СЕРДЦЕ ТАЙГИ

Тайга дышала зимним холодом.

Воздух был острым, как лезвие, и густой снег глушил все звуки, кроме скрипа сосен под тяжестью шапок и далёкого воя ветра.

В этой белой пустыне, в избушке, притулившейся меж вековых кедров, жил Артём.

Он был частью этой тишины и этого белого мрака.

Его глаза, цвета замёрзшего озера, давно утратили блеск.

В них осталась только глубина и боль, закованная в лёд.

Его единственным спутником был Азарт, огромный, лохматый зверь с умными янтарными глазами и серой шерстью, сливающейся с сумеречным лесом.

Азарт был его тенью, стражем, верным другом.

В тот день Артём рубил дрова за избой.

Азарт вдруг насторожился, глухо заурчал, уши прижал.

Артём остановился, прислушался.

Сквозь привычный шум леса пробивался другой звук, сдавленные всхлипы, треск сучьев, беспомощное шарканье по снегу.

Не зверь это был, а человек.

Он двинулся на звук, Азарт шёл рядом, настороженный.

Сквозь заснеженные ели он увидел её, молодую женщину.

Явно городская, тонкая, как тростинка, в ярко-красной зимней куртке, которая кричала о чужеродности в этом царстве белого и серого.

Лицо бледное, заплаканное, глаза огромные от страха и растерянности.

Она споткнулась о корягу и упала в сугроб, отчаянно пытаясь встать.

— Заблудилась? — голос Артёма был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. Он не использовал его часто.

Она вздрогнула, резко подняла голову.

Увидев его, высокого, угрюмого, в потёртой овчине, с топором в руке и огромной собакой у ног, она вскрикнула, отползая назад.

— Не бойся, — добавил он, отводя топор за спину. — Азарт не тронет.

Азарт сел, наблюдая. Его хвост слегка шевельнулся, но оскала не было.

— Я... я не туда пошла, — выдохнула она, дрожа. — Приехала на базу отдыха... Хотела прогуляться... ушла, видимо, далеко от гостевого домика... А потом метель началась, тропинки замело... Шла куда-то и... всё... — её голос сорвался.