Волк и другие (СИ). Страница 4

Она притянула его за воротник к себе.

— Моё новогоднее желание сбылось. Прямо с перевыполнением плана.

Это было самое невероятное новогоднее чудо во всей галактике.

Одинокий коммодор обрёл не просто женщину.

Он обрёл свою бурю, дерзость, свою пару боевых носков.

А земная девушка, которую похитили самые неряшливые пираты вселенной, нашла то, о чём даже не мечтала: свою судьбу.

В мундире, с холодными глазами и сердцем, которое загорелось только для неё.

И в ту ночь, под свет далёких звёзд, они зажигали свои собственные.

ЗА ВСЁ ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ

Северный лес никогда не прощает нанесённых оскорблений и обид.

Люди забывали об этом, но старая ведьма, которая всегда выглядит как двадцатипятилетняя красавица, помнила скрип и шелест первых деревьев, не забывала.

Её звали Вероника, и она была хранительницей леса.

Её сердце билось в такт с корнями берёз, а гнев был холоднее январского ветра.

Она не бормотала заклинаний у котла, её магия росла из земли, из ярости и боли зверя с пулей в теле.

Людей она делила на две категории: тех немногих, кто приходит с поклоном, и всех остальных.

Особую, леденящую душу ненависть она питала к охотникам за забавой. Тем, кто приезжал на снегоходах или квадрациклах, с грубым смехом разрывая тишину, и стреляли в спящего в берлоге медведя, чтобы потом сфотографироваться с окровавленной тушей.

Тем, кто ловил волчат капканом, чтобы послушать, как скулит мать.

Они не благодарили душу зверя.

Они даже не понимали, что отняли жизнь.

Для них это был спорт. Для Вероники — объявление войны.

Её правосудие было изобретательно.

Троих таких «спортсменов», которые гнали по насту молодую лосиху, она настигла на опушке.

Их вездеход бессильно заглох, как будто железо само решило резко умереть.

Мужики, ещё минуту назад хваставшиеся калибрами, вдруг услышали, как их собственные кости начинают хрустеть, ломаться, крошиться и сжиматься.

Крики сменились писком, меховая одежда прилипла к стремительно покрывающейся шерстью коже.

Через мгновение на снегу метались три толстые, испуганные мыши.

Ведьма поймала одну и поднесла к лицу, глядя в чёрные бусинки глаз, полных животного ужаса.

— Лисица сегодня очень голодная, — мягко прошептала она. — И песцы тоже. Теперь вы их трофеи.

И бросила мышь в чащу.

Лес знал, что делать дальше.

Двух браконьеров, срубивших вековые кедры просто потому, что они были красивы и хороши для постройки дома, она уничтожила иначе.

Их крики застряли в глотках, превратившись в стон ветра в ветвях.

Кожа потемнела, потрескалась корой, пальцы вцепились в землю, превращаясь в корни.

Они стали двумя тонкими, кривыми сосенками на поляне.

Через год их же бывшие товарищи, валя лес на дрова, бездумно пустили под пилу.

Ведьма, проходя мимо, уловила в скрипе распиливаемой древесины знакомый человеческий стон.

Справедливость, подумала она, иногда имеет вкус смолы и звук бензопилы.

Но своих любимых произведений она не оставляла лесу.

Иногда она выбирала самого наглого, того, чьи глаза светились особой, тупой жестокостью.

Его превращение было медленным.

Плоть деревенела, кровь становилась смолой, а сознание она замуровывала в безмолвный ужас.

Она возвращалась в свою избушку, неся под мышкой аккуратный, тяжёлый деревянный чурбан.

Её дом был мастерской.

На полках стояли книги, а рядом ряды фигурок.

Лисица, застывшая в прыжке.

Волк с оскалённой пастью.

Череп лося с причудливой резьбой.

И человеческие черепа, десятки, сотни, каждый со своей историей, вырезанные с анатомической точностью.

Она садилась у камина, брала в руки острый нож с рукоятью из оленьего рога и начинала резать.

Лезвие входило в дерево, снимая стружку за стружкой.

И тогда чурбан начинал кричать.

Тихо, но пронзительно, впивался прямо в её сознание.

Это был не физический звук, а чистая боль, ужас и осознание, вопль души, навеки заточенной в материале её же преступления.

Вероника улыбалась, в её глазах отражались танцующие языки пламени.

Котик, её помощник и верный товарищ, сладко засыпал под эти ментальные звуки.

— Чувствуешь? — шептала она, обращаясь к фигурке. — Вот так же он чувствовал твою пулю. Вот так же дерево чувствовало твой топор и пилу. Это не месть. Это урок тебе на всю вечность.

Она вырезала до тех пор, пока крик не затихал, превращаясь в едва слышный шёпот.

Готовую фигурку она ставила на полку, рядом с другими.

Иногда проводила по гладкому дереву пальцами.

— Спите, — говорила она фигуркам. — Ваша глупость теперь служит вечности. И помните: лес всё-всё видит. А его ведьма никогда не забывает и не прощает ошибок.

Снаружи завывал ветер, и в его голосе слышались тысячи звуков: рычание, скрип веток, далёкий вой.

Это был живой лес, её лес.

И пока в нём жила ведьма Вероника, всякая жестокость находила своего мастера в её лице.

ОПЕРАЦИЯ "Одинокий волк и потерянная Снегурка"

Работа была проста, как три копейки: заскочить на подработку в закрытый клуб «Арктика», отработать пять минут в роли живой открытки «Снегурки» для молодожёнов, получить деньги и смыться до боя курантов.

Но судьба, видимо, перебрала шампанского и спутала все карты.

Вот я, Карина, в костюме Снегурочки, который шили явно с расчётом на эстетику, а не на теплоизоляцию, стою в дверях не «Арктики», а какого-то полутёмного бара «Логово».

И здесь в этом баре не толпа гостей, а один-единственный мужчина.

Сидит, уставившись в стакан виски, с выражением лица, которое ясно говорило: «Весь мир говно, и особенно я в нём».

Мой внутренний хомячок в колесе паники замер.

Но я тут же подумала: такси уехало, я уже опоздала, а тут мужчина... один.

И я, набрав воздуха, ворвалась в тишину с фирменным поздравительным завыванием:

— Поздравляю с Новой Жизнью! С Наступаю-а-ющи-и-им Новым годом! Я без Деда Мороза, потому что Дед Мороз уже тут... — тут я запнулась.

Мужчина медленно поднял на меня взгляд. О, это был взгляд-сканер, очень недовольный и убийственный.

Он прошёлся от моих искрящихся стразами сапожек на шпильках, замедлился на участке голых бёдер под короткой-прекороткой шубкой, задержался на моём пышном декольте и внимательно изучил мои формы, а потом упёрся в моё растерянное лицо.

В его глазах что-то вспыхнуло, что-то дикое, голодное и… заинтересованное.

— Я здесь один. И я не Дед Мороз, — произнёс он хрипло. Голос был низким, бархатным, как вкус дорогого шоколада. — Праздную свой день рождения. Вы, видимо, ошиблись адресом.

Судя по дорогому костюму, часам на запястье и атмосфере «я купил этот бар, чтобы вы все отстали», ошиблась не я. Ошиблась судьба... в мою пользу.

Мозг, воспитанный на ромкомах, выдал мгновенный анализ: мужчина. Один. Явно богат. Красив (ох, как красив, с этими щетинистыми скулами и губами, по которым хочется провести пальцем).

В глубочайшей экзистенциальной тоске.

Прямая наводка для новогоднего чуда!

Я отбросила сомнения вместе с букетом искусственных еловых веток.

— Ну, очевидно, я всё-таки по адресу! — заявила я, бодро подбоченясь. — Сказала же, Дед Мороз уже тут… А где, кстати, торт? Где веселье? Нельзя же так в день рождения!

Он смотрел на меня, как на внезапно материализовавшуюся галлюцинацию.

Потом уголок его рта дрогнул.

— Торт… в холодильнике. Веселье, — он махнул рукой на пустые стулья, - сбежало. А Дед Мороз… — его взгляд снова медленно проплыл по мне, — похоже, прислал шикарный подарок, в упаковке, от которой слюнки текут.

От этого взгляда у меня по спине побежали уже не мурашки, а целые муравьиные батальоны.

Но я не отступала.

— Подарки нужно распаковывать! — парировала я, подходя к барной стойке. — И торт тоже. А то, что это за день рождения такой унылый? Давай исправлять! И как тебя зовут, одинокий волк?