Обезьяна – хранительница равновесия. Страница 2

Прекрасно осознавая предвзятость миссис Эмерсон, издательница не сочла за труд сравнить её версию с версиями других авторов. Она признательна Джиму Аллену и Сьюзен Аллен из Метрополитен-музея^[5] за то, что они предоставили ей неопубликованную рукопись дневника миссис Эндрюс^[6]; Деннису Форбсу, редактору журнала KMT^[7], за то, что он позволил ей ознакомиться с гранками главы о KV55 из его готовящейся к выходу книги «Гробницы. Сокровища. Мумии»; мистеру Джону Ларсону из Восточного института^[8] за ответы на бесчисленные вопросы о Теодоре Дэвисе^[9] и сосудах для хранения; и Лайле Пинч Брок^[10], последней исследовательнице KV55, за то, что она провела её туда и всё рассказала.

Она (издательница) также прочитала практически все книги и статьи, написанные о гробнице. Эта (крайне впечатляющая) библиография будет разослана читателям после получения SASE^[11]. Она (издательница) пришла к выводу, что описание миссис Эмерсон наиболее точное, и что она (миссис Эмерсон), как всегда, права.

Книга первая

ОТВЕРЗАЯ УСТА МЕРТВЕЦАМ

Да будут даны мне уста мои.

Да отверзнет их Птах железным орудием,

которым отверзает он уста богов.^[12]

-1-

Я втыкала в шляпу очередную булавку^[13], когда дверь библиотеки открылась, и Эмерсон просунул голову в щель.

– Есть вопрос, по которому я хотел бы с тобой посоветоваться, Пибоди, – начал он.

Муж, очевидно, работал над книгой, поскольку густые чёрные волосы были растрёпаны, рубашка распахнута, а рукава закатаны выше локтей. Эмерсон утверждает, что мыслительные процессы тормозятся тесными воротниками, манжетами и галстуками. Возможно, так оно и есть. Я, конечно же, не возражала – ведь мускулистая фигура и загорелая кожа мужа лучше всего видны именно в таком дезабилье. Однако на сей раз пришлось сдержать эмоции, которые всегда вызывает во мне вид Эмерсона, поскольку рядом стоял Гарджери, наш дворецкий.

– Пожалуйста, не задерживай меня, милый Эмерсон, – ответила я. – Я отправляюсь приковывать себя цепью к перилам дома номер десять на Даунинг-стрит^[14], и уже опаздываю.

– Приковывать себя цепью, – повторил Эмерсон. – Могу ли я спросить, с какой целью?

– Это моя идея, – скромно объяснила я. – Во время предыдущих выступлений суфражисток поднимали и уносили огромные полицейские, тем самым фактически прекращая эти демонстрации. Но этого будет не так-то просто добиться, если женщины будут надёжно прикреплены к неподвижному предмету, например, к железным перилам^[15].

– Понятно. – Он распахнул дверь пошире и вышел. – Хочешь, провожу тебя, Пибоди? Я мог бы подвезти тебя на машине.

Трудно было сказать, какое предложение ужаснуло меня больше – то, что он собирался поехать со мной, или то, что он собирался вести машину.

Эмерсон уже несколько лет мечтал приобрести одну из этих кошмарных машин, но мне до нынешнего лета удавалось под разными предлогами отговаривать его. Я приняла все возможные меры предосторожности, повысила одного из конюхов до должности шофёра и обеспечила надлежащую подготовку, а также настояла, чтобы дети, если они решат водить эту мерзкую штуковину (а они решили), тоже брали уроки. Давид и Рамзес стали настолько компетентными, насколько это вообще возможно для мужчин их возраста, а Нефрет, по моему мнению, справлялась ещё лучше, хотя мужская часть семьи это отрицала.

Но ни одна из этих разумных мер не смогла предотвратить трагических последствий. Эмерсон, конечно же, отказался садиться в автомобиль с шофёром или младшими членами семьи. Слухи быстро разнеслись по деревне и окрестностям. Одного взгляда на Эмерсона, склонившегося над рулём, радостно оскалившегося в улыбке, сиявшего голубыми глазами за стёклами автомобильных очков, было достаточно, чтобы вселить ужас в сердце любого пешехода или водителя. Гудок клаксона (который очень нравился Эмерсону, так что муж гудел, не переставая) действовал так же, как пожарная сирена: все, кто мог его услышать, немедленно убирались с дороги, при необходимости прячась в канаве или за живой изгородью. Эмерсон настоял на том, чтобы взять этот проклятый механизм с собой в Лондон, но до сих пор нам удавалось удерживать его от поездок на нём в городе.

Многолетний счастливый брак научил меня, что есть вещи, к которым мужья необычайно чувствительны. Любой ценой следует избегать даже малейшего вызова их мужественности. По какой-то непонятной мне причине умение водить автомобиль является символом мужественности. Поэтому я нашла другой предлог, чтобы отказаться от предложения супруга.

– Нет, мой дорогой Эмерсон, не стоит идти со мной. Во-первых, тебе предстоит проделать большую работу над последним томом твоей «Истории Древнего Египта». Во-вторых, в прошлый раз, сопровождая меня на машине, ты сбил двух полицейских.

– И снова собью, если у них хватит наглости схватить тебя! – воскликнул Эмерсон. Как я и надеялась, это замечание отвлекло его от разговора об автомобиле. Голубые глаза вспыхнули сапфировым огнём, а ямочка (расщелина) на подбородке задрожала. – Господи, Пибоди, неужели ты ждёшь, что я буду сидеть сложа руки, пока грубые полицейские издеваются над моей женой?

– Нет, дорогой, не жду, и именно поэтому ты не можешь пойти. Весь смысл этого предприятия в том, чтобы арестовали МЕНЯ – и хорошо бы ещё и избили. Привлечение ТЕБЯ к ответственности за нападение на полицейского отвлечёт общественность от борьбы за избирательное право для женщин, которую мы, женщины, ведём…

– Проклятье, Пибоди! – Эмерсон топнул ногой. Он порой склонен к таким ребяческим выходкам.

– Эмерсон, перестань меня перебивать. Я как раз собиралась…

– Ты никогда не даёшь мне закончить предложение! – завопил Эмерсон.

Я повернулась к дворецкому, который ждал, чтобы открыть мне дверь.

– Мой зонтик, Гарджери, пожалуйста.

– Конечно, мадам, – сказал Гарджери. Его простое, но приветливое лицо расплылось в улыбке. Гарджери очень нравится, когда мы с Эмерсоном обмениваемся нежными репликами. – Если позволите, мадам, – продолжил он, – эта шляпа вам очень к лицу.

Я снова повернулась к зеркалу. Шляпка была новой, и, кажется, очень мне шла. Я заказала отделку из алых роз и зелёных шёлковых листьев; приглушённые цвета, которые считаются уместными для зрелых замужних дам, неудачно оттеняют желтоватый цвет моего лица и иссиня-чёрные волосы, и я не вижу смысла слепо следовать моде, коль скоро результат не красит владелицу. К тому же, алый – любимый цвет Эмерсона. Когда я воткнула последнюю булавку, его лицо появилось в зеркале рядом с моим. Ему пришлось наклониться, ведь он шести футов ростом, а я на много дюймов ниже^[16]. Воспользовавшись нашим положением (и тем, что Гарджери стоял сзади), он украдкой похлопал меня по плечу и любезно произнёс:

– Так и есть. Ну-ну, дорогая, наслаждайся жизнью. Если ты не вернёшься к чаю^[17], я сбегаю в полицейский участок и выручу тебя.

– Не появляйся раньше семи, – возразила я. – Надеюсь, меня бросят в «Чёрную Марию»^[18] и, возможно, закуют в наручники.

Гарджери вполголоса, но достаточно чётко, заметил:

– Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается это сделать.