Обезьяна – хранительница равновесия. Страница 16

– Ну что? – прошептал он. – Решайте сейчас. У меня есть и другие покупатели.

Рамзес почесал ухо, отковыривая несколько чешуек вещества, которое должно было изображать засохшую грязь.

– Невозможно, – пробормотал он. – Мне нужно знать больше, прежде чем я стану советоваться с клиентами. Откуда это взялось?

Его собеседник натянуто улыбнулся и покачал головой.

Это был первый этап процесса, который часто занимал часы, и мало у кого из европейцев хватало терпения пройти через запутанную череду предложений и контрпредложений, вопросов и двусмысленных ответов. В данном случае Рамзес понимал, что должен разыграть свою партию на пределе возможностей. Он хотел этот папирус. Свиток был одним из самых больших, когда-либо виденных Рамзесом, и даже краткий взгляд говорил об исключительных качестве и состоянии артефакта. Как, чёрт возьми, мелкий преступник вроде Юсуфа Махмуда смог раздобыть нечто столь выдающееся?

Притворившись равнодушным, он отвернулся от стола.

– Он слишком идеален, – бросил Рамзес. – Мой покупатель – человек учёный. Он поймёт, что это подделка. Я мог бы предложить, пожалуй, двадцать английских фунтов…

Когда они с Давидом ушли после ещё одного часа торга, папируса у них не было. Рамзес и не ожидал, что уйдёт с покупкой. Ни один торговец или вор не расстанется с товаром, пока не получит плату. Но они пришли к соглашению. Завтра вечером им предстояло встретиться снова.

Давид не произнёс ни слова. Он не умел изменять голос, поэтому его задача заключалась в том, чтобы выглядеть внушительным, преданным и угрожающим. Однако его буквально переполняло волнение, и, как только за ними закрылась дверь дома, он воскликнул:

– Боже мой! Неужели ты…

Рамзес оборвал его резким арабским ругательством, и они больше не проронили ни звука, пока не добрались до реки. Небольшая лодка стояла на якоре там, где её оставили. Давид первым взялся за вёсла. Когда Рамзес завершил процесс, превративший его из подозрительного каирца в сравнительно ухоженного молодого англичанина, они уже скрылись во тьме, заметно отойдя от берега.

– Твоя очередь, – сказал Рамзес. Они поменялись местами. Давид сорвал бороду и снял тюрбан.

– Извини, – промолвил он. – Мне не следовало говорить.

– Говорить на хорошем английском в этой части Каира в такой час – неразумно, – сухо отрезал Рамзес. – Давид, тут есть свои тонкости. Юсуф Махмуд не торгует древностями подобного уровня. Либо он действует как посредник для кого-то, кто не хочет раскрывать свою личность, либо украл папирус у более крупного вора. Возможно, первоначальный владелец уже охотится за ним.

– Ага, – кивнул Давид. – Мне он показался необычайно нервным.

– Думаю, ты прав. Торговля крадеными древностями противозаконна, но не страх перед полицией заставил его потеть.

Давид упаковал свою маскировку и сунул её под сиденье, затем наклонился, чтобы плеснуть воды себе в лицо.

– Папирус был настоящий, Рамзес. Я никогда не видел ничего прекраснее.

– Я тоже так думал, но рад, что ты подтвердил моё мнение. Ты знаешь об этих вещах больше меня. Ты пропустил бородавку.

– Где? О… – Пальцы Давида нащупали выступ. Размягчившись от воды, тот отслоился. – Египтяне правы, когда говорят, что ты видишь в темноте, как кошка, – заметил он. – Ты собираешься рассказать профессору о папирусе?

– Ты сам знаешь, как он относится к приобретениям у перекупщиков. Я восхищаюсь его принципами, как и принципами пацифизма, но, боюсь, они столь же непрактичны. В одном случае ты погибаешь. В другом – теряешь ценные исторические документы из-за праздных коллекционеров, которые увозят артефакты домой и забывают о них. Как можно остановить торговлю, если даже Ведомство древностей покупает у таких людей?

Лодка мягко причалила к илистому берегу. Рамзес убрал вёсла и продолжил:

– В данном случае я не вижу другого выхода из того, что моя матушка назвала бы моральной дилеммой. Мне нужен этот треклятый папирус, и я хочу знать, как он попал к Юсуфу Махмуду. Сколько у тебя денег?

– У меня... э-э... да маловато, – признался Давид.

– У меня тоже. Как обычно.

– А как же профессор?

Рамзес неловко заёрзал.

– Бесполезно просить у него денег, он мне их не даст. Вместо этого прочтёт мне отеческую лекцию. Терпеть не могу, когда он так делает.

– Тогда тебе придётся попросить у Нефрет.

– Будь я проклят, если это произойдёт.

– Глупо, – возразил Давид. – У неё больше денег, чем она может себе позволить, и она охотно ими делится. Будь она таким же хорошим другом, но мужчиной, ты бы не раздумывал.

– Дело не в этом, – вздохнул Рамзес, зная, что лжёт, и зная, что Давид это знает. – Но придётся сказать ей, зачем нам нужны деньги, и тогда она захочет пойти с нами завтра вечером.

– Ну и что?

– Отправиться вместе с Нефрет в Эль-Васу? Ты что, с ума сошёл? Ни при каких обстоятельствах.

Из коллекции писем B:

Тебя, конечно, не удивит, что мне пришлось чертовски долго уговаривать Рамзеса взять меня с ними. Мои методы воздействия на профессора – дрожащие губы, глаза, полные слёз – нисколько не действуют на это хладнокровное существо; он просто выходит из комнаты, излучая отвращение. Поэтому пришлось прибегнуть к шантажу и запугиванию, неопровержимой женской логике и вежливому напоминанию, что без моей подписи они не смогут получить деньги. (Полагаю, это тоже форма шантажа, согласна? Как возмутительно!)

Если можно так выразиться, из меня получился очень красивый мальчик! Мы купили одежду почти сразу после того, как заглянули к банкиру: элегантную бледно-голубую шерстяную галабею, расшитые золотом туфли и длинный шарф, который покрывал голову и скрывал лицо. Рамзес подвёл мне брови и ресницы, а также накрасил веки сурьмой. Мне показалось, что это меня невероятно преобразило, но Рамзес остался недоволен.

– Этот цвет невозможно изменить, – пробормотал он. – Не поднимай головы, Нефрет, и скромно опусти глаза. Если ты посмотришь прямо на Махмуда или произнесёшь хоть слово, пока мы будем находиться рядом с ним, я… я сделаю то, о чём мы оба можем пожалеть. – Впечатляющая угроза, не правда ли? Мне захотелось ослушаться (просто чтобы узнать, что он задумал), но я решила не рисковать.

Я никогда не была в этой части Старого города ночью. Не советую тебе туда соваться, дорогая; ты такая брезгливая, тебя отпугнут вонь гниющего мусора, шуршащие крысы и густая темнота. Тьма в деревне – яркий свет по сравнению с ней; в Верхнем Египте всегда светят звёзды, даже когда луна заходит. Но ничто столь чистое и непорочное, как звезда, не осмелится показаться в этом месте. Высокие старые дома, казалось, наклонялись друг к другу, шёпотом делясь гнусными тайнами, а их балконы умудрялись закрывать затянутое облаками ночное небо. Моё сердце билось чаще обычного, но я не боялась. Мне не бывает страшно, если мы втроём. Но когда они отправляются в какое-нибудь безрассудное приключение без меня, я впадаю в состояние безграничной паники.

Рамзес вёл нас. Он знает каждый камень Старого города, включая те места, которые добропорядочные египтяне обходят стороной. Когда мы приблизились к дому, Рамзес велел мне остаться с ним, а Давид ушёл вперёд выяснить обстановку. Вернувшись, он не произнёс ни слова, но жестом велел нам продолжать путь.