Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 40

Посмотрела на меня, в глазах не приказ, но просьба, искренняя, человеческая:

— Можешь попробовать?

Я кивнула молча, подошла к Вире, осторожно взяла её искривлённые руки в свои.

Старуха вскрикнула тихо от боли, даже лёгкое прикосновение причиняло страдание.

Вот эта женщина больна.

Закрыла глаза, позвала дар, и он отозвался мгновенно, о, как я теперь умею! Потёк горячей волной по рукам, в пальцы Виры, в её суставы, где воспаление пылало красным огнём, хрящи истончились почти до нуля, кости тёрлись друг о друга, отложения солей впивались в ткани как осколки стекла.

Начала работать — убрала воспаление, охладила огонь, который жёг изнутри, восстановила хрящевую ткань слой за слоем, растворила солевые отложения, вымыла их из суставов потоком силы, как смываешь грязь с раны чистой водой. Дар пульсировал ровно, мощно, послушный, точный, работал как скальпель в руках хирурга, который знает каждую связку, каждую мышцу, каждую кость.

Вира ахнула, голос дрожащий, удивлённый:

— Тепло… не больно впервые за годы…

Не больно.

Слова, которые я получила от старшего принца перед смертью.

Я открыла глаза, посмотрела на её руки — пальцы выпрямлялись медленно, суставы разгибались, кожа розовела, кровь снова текла свободно, без препятствий. Отпустила осторожно, отступила на шаг.

Вира посмотрела на свои руки, подняла их перед лицом, пошевелила пальцами — свободно, без боли, без скрипа и хруста. Улыбнулась широко, слёзы потекли по морщинистым щекам, голос сорвался на всхлип:

— Я… я могу снова работать!

Выпрямилась, плечи расправились, она стояла прямо, возможно, впервые за три года, ходила по залу быстро, легко, без палки, без боли, смеялась и плакала одновременно.

Упала на колени передо мной, схватила подол моего платья, прижала к губам, голос ломкий от эмоций:

— Спасибо, спасибо, дитя моё! Ты вернула мне жизнь!

Целовала мои руки, плакала, благодарила снова и снова, и я стояла неловко, не зная, что делать, как реагировать на эту благодарность, такую искреннюю, такую сильную, что она обжигала сильнее любого дара.

Двор молчал, потрясённый, кто-то вытирал слёзы украдкой, кто-то смотрел с благоговением, граничащим со страхом. Королева Акивия подошла, помогла Вире встать, обняла её, прошептала что-то на ухо, отпустила. Обернулась к герцогу Капару, голос холодный, режущий:

— Достаточное доказательство, герцог? Или вы хотите ещё кого-нибудь притащить для «испытания»?

Герцог молчал, челюсть сжата, глаза горели яростью, но возразить не мог — доказательство было неопровержимым, публичным, засвидетельствованным сотней придворных.

Я посмотрела на Релиана — он смотрел на меня, маска треснула на секунду, в глазах промелькнуло золото, гордость, восхищение, что-то ещё, чего я не успела разглядеть, потому что он снова закрылся, отвернулся, принц вернулся на место, чувства спрятаны глубоко, где никто не увидит.

Я кивнула королеве в благодарности, повернулась, чтобы уйти, пока могу, но Акивия остановила меня, положила руку на плечо, сказала громко, чтобы все слышали:

— Индара остаётся при дворе. По моему личному приглашению. Как королевская целительница.

Посмотрела на короля, вызов в каждом слове:

— Надеюсь, никто не будет возражать?

Король молчал, лицо каменное, потом кивнул коротко, один раз. Согласие неохотное, вынужденное, но согласие.

Я стояла в центре зала, пытаясь дышать ровно, но каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а водой. Голова кружилась, мир плыл перед глазами, расплывался в пятна цвета и света, которые никак не хотели складываться в чёткую картинку.

Руки дрожали мелкой дрожью, которую я не могла контролировать, ноги подкашивались, и я сделала шаг назад, оперлась о край стола, чтобы не рухнуть прямо здесь, перед всем двором.

Врач внутри констатировал слабо:

— Перегрузка. Истощение. Надо было не тратить столько силы за раз. Дура.

Герцог, который всё ещё стоял у трона с лицом цвета спелого помидора, увидел моё состояние и ухмыльнулся, голос насмешливый, язвительный, рассчитанный на аудиторию:

— Какой удобный фокус, не находите? Больная чудесным образом выздоравливает, а целительница демонстративно падает в обморок. Театральное представление, ничего более.

Засмеялся коротко, резко:

— Кто знает, может, старуха и не была больна. Может, обе они в сговоре, разыгрывают спектакль для наивных зрителей.

Что-то прямо мне не нравится влияние этой семьи. Кажется, они Акивию во вранье только что обвинили, да? И при этом самому герцогу, заметьте, за вранье ничего не было.

Куда же я попала?

Двор зашумел, кто-то поддержал герцога, кто-то засомневался, а я стояла, чувствуя, как последние силы утекают из тела, как хочется просто сесть на пол и закрыть глаза, забыться, уснуть, не слышать этих голосов, этих обвинений, этого бесконечного суда.

Релиан стоял у трона рядом с отцом, неподвижный, как статуя, лицо непроницаемое, маска принца на месте. Но я видела, как на скулах проступили золотые чешуйки, мелкие, переливающиеся в свете факелов, как глаза вспыхнули, зеленый растворился в расплавленном золоте, зрачки сузились в вертикальные щели.

Дракон рвался наружу, требовал защитить, рычал так громко, что я слышала его даже через своё истощение, даже через расстояние между нами.

Релиан сделал шаг вперёд, движение медленное, как хищник, который готовится к прыжку.

Голос тихий, опасный, каждое слово падало в тишину зала как камень в стоячую воду:

— Хватит.

И тут я поняла. Он им всем мешает. Он всем мешает.

Потому что плевать хотел на герцога, который, видимо, крепко держит короля за яйца.

Чешуйки распространились на шею Релиана, на запястья, золото пульсировало, расширялось, покрывало кожу узорами, которые двигались, дышали, жили своей жизнью. Он смотрел на герцога прямо, не моргая, взгляд тяжёлый, невыносимый, под которым хотелось отвести глаза, опустить голову, согнуться в покорности:

— Госпожа Индара — мой лекарь. Она спасла мою жизнь, когда все остальные опустили руки и ждали моей смерти.

Пауза, дракон рычал в каждом слове:

— Кто посмеет оскорбить её, ответит передо мной. Лично.

Двор замер, никто не дышал, не шевелился, даже герцог побледнел, отступил на шаг, руки сжались в кулаки, но он молчал, не нашёл слов для возражения перед этой угрозой, перед этим золотым взглядом, который обещал боль, смерть, уничтожение любому, кто посмеет тронуть то, что дракон считал своим.

Релиан.

Последнее препятствие для Архайнов.

Они его прокляли.

Они.

Я смотрела на Релиана, сердце билось быстро, громко, не от страха, а от чего-то другого, тёплого, захватывающего дух. Он защищает меня. Принц, помолвленный принц, срывает маску перед всем двором, показывает дракона, рискует скандалом, политическими последствиями, гневом отца, но ему всё равно, потому что кто-то оскорбил его лекаря, его сокровище, и он не позволит это терпеть.

Сделала шаг к нему, хотела сказать что-то, поблагодарить, попросить успокоиться, но ноги подогнулись окончательно, мир накренился, и я падала, пол летел навстречу быстро, неотвратимо.

Не упала.

Релиан подхватил меня на руки прежде, чем я коснулась камня, движение такое быстрое, что я не успела моргнуть. Одна рука под коленями, другая за спиной, он прижал меня к груди, развернулся к выходу, пошёл широкими шагами, не обращая внимания на короля, на королеву, на герцога, на придворных, которые расступались перед ним, как море перед пророком.

Нёс меня молча, лицо каменное, но чешуйки всё ещё горели на коже. Я лежала на его руках, голова прижата к плечу, слушала сердцебиение — быстрое, сильное, бешеное, ритм битвы, ритм защиты. Дракон внутри него рычал непрерывно, повторял как мантру:

— Наше сокровище. Защитим. Никому не отдадим. Наше.

Я закрыла глаза, позволила себе расслабиться в его объятиях, забыть о дворе, о герцоге, о политике, о том, что сейчас сплетни полетят по коридорам со скоростью лесного пожара — принц Релиан вынес лекаря из зала на руках, показал дракона, угрожал герцогу, нарушил все правила приличия и этикета.