Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 22

Прислуга, встречавшаяся нам по пути, расступалась молча, кланялась низко и быстро, не поднимая глаз, и двигалась на цыпочках, словно здесь действовал какой-то негласный запрет на громкие звуки и резкие движения. И я поняла, что мы приближаемся к покоям умирающего, потому что только рядом со смертью люди ходят так осторожно и говорят так тихо, будто боятся потревожить того, кто уже балансирует на грани между жизнью и небытием.

Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте, и двое стражников, стоявших по обе стороны, кивнули Релиану, не задавая вопросов, хотя на меня посмотрели с любопытством и лёгким удивлением.

Релиан толкнул дверь, она открылась бесшумно, несмотря на внушительные размеры, и мы вошли внутрь, и меня сразу накрыло тяжёлым, спёртым воздухом, пропитанным запахом болезни, лекарств и чего-то ещё — сладковатого, почти приторного, который я узнала сразу, потому что за годы работы в больнице сталкивалась с ним не раз, и это был запах надвигающейся смерти, когда организм уже не справляется и начинает медленно разрушаться изнутри.

Спальня была огромной, с высокими потолками и широкими окнами, завешанными тяжёлыми бархатными шторами тёмно-бордового цвета, пропускавшими лишь узкие полоски света, и в комнате царил полумрак, приглушённый и тягостный, усиливавший ощущение безнадёжности. Посреди комнаты стояла широкая кровать под балдахином, и на ней лежал человек — худой до изможденности, с запавшими щеками и бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступали вены и что-то ещё, серое и неживое, напоминающее чешую, покрывшую шею, руки и часть груди, видимую из-под расстёгнутого ворота ночной рубашки.

Светлые волосы прилипли ко лбу от пота, дыхание было частым и неровным, грудь вздымалась с усилием, словно каждый вдох давался с трудом, и время от времени он стонал тихо, сжимая простыни в кулаках, мечась из стороны в сторону, пытаясь найти позу, в которой боль была бы хоть немного меньше.

Рядом с кроватью сидела женщина средних лет, красивая, несмотря на седые волосы и красные от слёз глаза, одетая в простое тёмное платье, и она держала руку больного, гладила её нежно и осторожно, словно боялась причинить боль, и шептала что-то успокаивающее, тихое и монотонное. Королева. Мать Релиана и того, кто лежал на кровати, и в её движениях, в том, как она наклонялась к сыну, как смотрела на него, читалось такое отчаяние и такая любовь, что сердце сжалось. Видеть страдания матери, теряющей ребёнка, всегда невыносимо, даже для врача с многолетним стажем.

Релиан подошёл тихо, коснулся плеча матери, и она вздрогнула, подняла голову, посмотрела на него, и в глазах мелькнула надежда, слабая и неуверенная, но живая, и она перевела взгляд на меня, оценивая быстро и внимательно, словно пыталась понять, кто я такая и зачем пришла, и я выдержала этот взгляд, не отводя глаз, потому что знала — если хочу помочь, то должна показать уверенность, даже если внутри всё дрожит от сомнений и страха облажаться.

— Мама, я привёл лекаря, — произнёс Релиан тихо, и голос его звучал осторожно, словно он боялся, что мать не поверит или откажет.

Королева кивнула медленно, не отпуская руки сына.

Старший принц открыл глаза медленно, с усилием, словно веки весили тонну, повернул голову в нашу сторону, и я увидела, что глаза у него такие же, как у Релиана — зелёные, красивые, но затуманенные болью и усталостью, и в них читалось понимание того, что время уходит, что дней осталось мало, и он это знает и принимает, но не готов сдаться без боя.

Неожиданно он улыбнулся, слабо, но искренне.

— Кто это тут? — спросил он хрипло.

Он посмотрел на брата, улыбка стала шире, и добавил тише, но с лёгкой насмешкой:

— Релиан, Релиан привёл ко мне своё сокровище.

Потом перевёл взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское, и он произнёс, чуть громче:

— Сокровище, ты прекрасна.

Я моргнула, не ожидая такого приветствия, и почувствовала, как щёки вспыхнули, потому что комплименты от умирающего принца в полумраке спальни, пропахшей болезнью, были последним, что я ожидала услышать.

Я подошла быстро, опустилась на колени у кровати, стараясь не задеть его, и сказала твёрдо, глядя на королеву:

— Я могу попытаться помочь.

Королева посмотрела на меня с изумлением, и в глазах её мелькнул скептицизм, потому что за годы она, наверное, видела десятки лекарей, обещавших помочь.

— Это невозможно, дитя.

Старший принц открыл глаза, посмотрел на мать, потом на меня, и засмеялся слабо:

— О, мама, я читал о синеволосых целителях, всё возможно.

Он сделал паузу, дыхание сбилось, и пришлось подождать, пока он переведёт дух:

— Было, ещё месяц назад, а сейчас возможно сделать легче.

Он протянул руку мне, и я увидела, как она дрожит, худая и покрытая серыми пятнами чешуи, проступающей сквозь кожу.

Я взяла руку старшего принца осторожно, стараясь не сжимать слишком сильно, потому что кости под кожей казались хрупкими, словно высушенные ветки дерева, которые вот-вот треснут от малейшего нажима. Кожа была горячей, сухой, шершавой там, где проступала чешуя. Это ощущение — человеческая плоть, превращающаяся во что-то чужеродное и неживое — вызывало мурашки по спине и желание одёрнуть руку, но я удержалась, потому что дала слово помочь, и отступать было поздно. Да и не хотелось уже, потому что видеть, как человек корчится от боли, и не попытаться её облегчить — это было выше моих сил, даже если шансы на успех стремились к нулю.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, выдох, и попыталась сосредоточиться на том, что чувствовала в его теле, направляя энергию внутрь медленно и осторожно, словно щупая дорогу в темноте. Через несколько секунд я увидела — не глазами, а каким-то внутренним зрением.

То, что я увидела, я знаю, откуда — неведомо, но знаю, не походило ни на одну болезнь, которую я видела. Ни на опухоль, ни на инфекцию, ни на аутоиммунное воспаление, это было что-то дикое, неровное, похожее на трещину в ткани реальности, которая расползалась во все стороны, поглощая здоровые клетки, превращая их в серую мёртвую массу.

И я поняла, что это не лечится обычными методами, потому что это вообще не болезнь в медицинском смысле слова, а что-то другое, магическое или мистическое.

Я попыталась остановить распространение, направив энергию в самый центр трещины, туда, где она была ярче и активнее всего.

Энергия упёрлась в невидимую стену, словно наткнулась на бетонный барьер, и не прошла дальше, как бы я ни пыталась её протолкнуть, и болезнь не отступила. Только замерла на секунду, словно обратила внимание на моё вмешательство и решила подождать, посмотреть, что я буду делать дальше. Это ощущение — что болезнь живая, разумная, наблюдающая — было настолько жутким, что захотелось оборвать связь и убежать отсюда подальше, но я сжала зубы и удержалась, потому что сдаваться было рано, и если не могу вылечить, то хотя бы облегчу боль, а это уже что-то.

Я изменила подход, перестала пытаться разрушить трещину и направила энергию на обезболивание, находя нервные окончания одно за другим, блокируя сигналы боли, которые шли от поражённых участков к мозгу.

Это было проще, потому что нервы реагировали на энергию охотно и послушно, словно ждали моего вмешательства, и я работала быстро и точно, как в операционной.

Мои руки мои начали светиться голубым, и свет этот был мягким и тёплым, обволакивал руку принца, поднимался выше — к плечу, к груди, к шее, и я видела, как он распространяется, как блокирует боль участок за участком, и чувствовала, как напряжение в теле принца спадает, как дыхание становится ровнее и глубже, и это давало силы продолжать, потому что работало, чёрт возьми, это реально работало, даже если я не понимала до конца, как именно.

Прошла минута, может, две, я потеряла счёт времени, потому что сосредоточилась полностью на том, что делаю, и мир вокруг перестал существовать, остались только я, энергия и тело принца, которое реагировало на моё вмешательство, и вдруг я услышала его голос, удивлённый и тихий, почти шёпот, но в нём звучала такая радость, что сердце сжалось: