Курсантка (СИ). Страница 31

— Курсант Бестужев, займите место рядом с кафедрой, — велел он. — Вы нужны мне… для опытов. Будете подробно описывать всё, что ощущаете.

— Как же я буду конспектировать, Сергей Львович? — запротестовал Савелий из упрямства.

— Уверен, товарищи поделятся с вами записями.

— А практиковаться…

— Практиковаться позволю на себе, — довольно улыбнулся Разумовский.

Курс назывался «Виды ментальных воздействий, распознавание источника, защита, противодействие». На первом занятии Разумовский читал вводную лекцию, параллельно демонстрируя сказанное. Савелия тошнило. Он рыдал и смеялся. Танцевал и маршировал. Нес какую-то ахинею, повторяя чужие слова. Орал от боли и страха, уверенный, что на нем горит одежда. Ползал по аудитории на животе. Зажимал нос, когда воняло гнилью. И ненавидел, уже по собственной воле, преподавателя.

За длинный язык и дерзость пришлось расплатиться сполна. Савелий с облегчением перевел дыхание, когда Разумовский объявил, что занятие закончено.

— Курсант Бестужев, задержитесь.

Когда аудитория опустела, Разумовский подошел ближе и взял его за оба запястья.

— Не дергайтесь, Савелий. Лучше закройте глаза и постарайтесь расслабиться.

Он так устал, что послушался, не чувствуя ментального приказа. По телу разлилось приятное тепло, негативные эмоции стали мягче, тусклее.

— Вот так… — Голос Разумовского звучал тихо, умиротворяюще. — Савелий, вы молодец. Держались хорошо. Я доволен.

«Он еще и доволен…» — подумалось как-то вяло.

— Все, можете идти.

Савелий открыл глаза и заморгал. Разумовский отошел к кафедре и открыл журнал.

— Сергей Львович…

— М? — спросил он, не отрываясь от журнала.

— Я прошу прощения…

На него взглянули удивленно.

— … за дерзость, — закончил Савелий неуверенно. — За несдержанность. За то, что грубил…

— Достаточно, — остановил его Разумовский. — Я вас услышал. Быть моим личным пособием несладко, верно?

Савелий почувствовал, что краснеет, но согласно кивнул.

— Хорошо. Я принимаю ваши извинения. Если подобное повторится, поблажек не ждите.

Вот так… просто? Разумовский посчитал, что курсант Бестужев уже достаточно наказан? Лучше ретироваться, пока князь не передумал!

— Савелий…

Он замер и немедленно повернулся, вытянувшись.

— Вам необязательно меня ненавидеть, — сказал Разумовский. — Есть обстоятельства, против которых бессилен даже я.

Савелий отчего-то согласно кивнул.

В столовой яблоку негде было упасть. Бестолковые первокурсники сбивались в кучи, двигали столы и шумно делились впечатлениями. Старшие им не мешали, лишь время от времени осаждая самых горластых.

— Научатся, — сказал Матвей, наблюдая за знакомой троицей. — Пара недель, и снова станет тихо.

Яра, Мишка и Степан что-то эмоционально обсуждали, размахивая руками.

— Вы опять поссорились? — спросил Матвей у Савелия.

Вместо ответа тот сунул ему измятый листок.

— Я, дурак, его бросил, а она нашла, — проворчал Савелий. И добавил с вызовом: — Да, я не хотел вам об этом говорить. Право на личное пространство никто не отменял.

— Я пойду с тобой. — Матвей не колебался ни секунды. — Снаружи подожду. Не подойду, если не захочешь, но буду рядом. А она поймет. Яра ценит доверие, ты же знаешь.

Савелий вдруг понял, что не хочет отказываться. Можно сколько угодно хорохориться, но то, что ему предстоит пережить, приятным времяпрепровождением не назовешь. Матвей не позволит ему сотворить какую-нибудь глупость после того, как все закончится. Поэтому он ответил коротко:

— Спасибо.

После занятий Яру пришлось искать. Савелий не хотел уходить, оставаясь с ней в ссоре. А она, как назло, куда-то исчезла. Наконец, он обнаружил ее на задах академии. Яра скребла асфальт метлой, собирая в кучу опавшие листья.

— И что ты успела натворить? — спросил Савелий, подходя.

Рядом — ни души, подслушивать некому.

— Разумовского разозлила, — ровно ответила Яра, не прерывая своего занятия.

— Чем?

— Просьбой. И нарушением субординации.

— Черт! Это я виноват, — расстроился Савелий. — Я ж посоветовал.

— Мое решение — моя ответственность, — проворчала Яра.

— Прости. Я не хотел говорить, но… сказал бы.

Она перестала скрести, взглянула на него уже без обиды.

— Можно мне пойти с тобой?

— Пойдет Матвей…

Яра отвернулась, недослушав, и Савелий осекся, не в силах закончить фразу.

— Хорошо. Мне будет спокойнее.

— Яр, тебе учиться надо. Я же знаю, перваков сразу заваливают работой. А это… Это же не новость. Так, пустая формальность. Много еще? Я помогу.

— Иди отсюда, — вздохнула Яра. — Сама справлюсь.

Но он все равно сбегал за метлой, а потом помог ей собрать листья в мешки и отволочь их к мусорным контейнерам.

Окна в особняке Бестужевых светились все. И дом из-за этого был похож на сияющую елочную игрушку. Савелий поежился.

— Слушай, ты же хотел извиниться, — напомнил Матвей. — Может, еще не поздно? Что так, что эдак, позора хлебнуть придется, но все же род…

— Поздно, — перебил его Савелий. — Отец не меняет решений. Все, дальше я сам.

Он расправил плечи и почти взбежал по лестнице, ведущей к парадной. Последний раз он входит в особняк, как член семьи.

Дверь не заперта, но никто не распахнул ее перед Савелием. Дом пугал тишиной. Везде горел свет — и никого. Савелий обошел пустые комнаты. Отца он нашел в кабинете. Тот сидел в любимом кресле и держал в руке бокал с коньяком. Других алкогольных напитков Бестужев-старший не признавал.

— И где все? — спросил Савелий, останавливаясь на пороге.

— Здравствуй, сын.

Отец встал, отставил бокал, отошел к темному окну, не задернутому шторой.

— Здравствуй. Я перепутал время?

— Не был уверен, что ты придешь, если я тебя позову. Однако не сомневался, что явишься на ритуал отречения. Ты никогда не был трусом.

— Ты меня… заманил, что ли? — опешил Савелий. — Обманул?

Отец молча смотрел, и от его взгляда Савелия бросало то в жар, то в холод. Эмоции… Им хотелось верить. Но слишком странно ощущать их от отца. Неужели что-то случилось?

— Что? — спросил Савелий внезапно севшим голосом. — Что-то с мамой? С тобой? Кто-то из вас заболел?

Отец очутился рядом так быстро, что Савелий едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Обычно за таким резким порывом следовали оплеуха или подзатыльник. Но его обняли. По-мужски крепко. И так же по-мужски неловко.

Савелий похолодел. Неужели мама…

— Я боялся, что больше не смогу тебя обнять. Молчи. Знаю, что не делал этого раньше. Это после того, как тебя чуть не похоронили…

Отец замялся. Он с трудом подбирал слова. Обычно властный, грубоватый, резкий и скорый на расправу… он совершенно потерялся, пытаясь вести себя иначе. И Савелий ему не помощник, у самого горло перехватило.

— Ты стал взрослым. И остался ребенком. Моим сыном. Боюсь, я не смогу объяснить, как такое возможно. Поймешь, когда сам станешь отцом. Ты останешься сыном. Но… Прости, я был не прав, обращаясь с тобой, как с ребенком.

Савелий с опаской посмотрел по сторонам. Вроде бы потолок не рушится, стены не трескаются, и вообще… Вселенная как-то равнодушно отнеслась к тому, что он впервые услышал.

«Прости, я был не прав».

— Я собирался прийти, — произнес Савелий. — Сегодня. Еще до того, как получил письмо.

Его обдало искренней радостью.

— Извиниться хотел, — продолжил он. — И соврать, что раздумал жениться. Потому что… — Он сглотнул. — Папа, ты можешь вычеркнуть меня из рода, лишить наследства, титула. Но… я не готов стать сиротой при живых родителях. В общем… прости.

— Ох, Сава, Сава…

Косточки хрустнули, но теплее объятий были эмоции, что испытывал отец. Только сейчас Савелий понял, как сильно отравляла ему жизнь эта ссора.

— Мы можем… не соглашаться друг с другом, но оставаться… сыном и отцом? — спросил он. — Я не смогу жить по твоей указке.