Я хочу быть твоей единственной. Страница 9

Вспомнаю сон, в которым я точно также, как три минуты назад, зашел в душевую, а там – она. Отпрянула, но не вскрикнула, а только удивленно вскинула брови и прикрылась. В той реальности у меня сорвало чеку, после чего я подошел к ней вплотную, взял за запястье и заставил опустить одну руку вниз. Мы будто под дождем с ней стояли. А всего— то под встроенной душевой лейкой на потолке.

– Что ты делаешь? – спросила, когда я рывком прижал ее мокрое обнаженное тело к себе и стиснув зубы до хруста, шумно выдохнул через нос, потому что почувствовал, как ее острые вершины коснулись моей кожи.

Скромный взгляд из— под длинных ресниц мягко убивал. Не сказав больше ни слова, она положила ладонь на мое предплечье и повела ею вверх, нажимая на выпуклые мышцы тонкими пальцами, которыми в конце обвила мою шею.

– Поцелуй меня, пожалуйста.

Просьба совсем невинная. Как “пригласите меня на танец”. И я снова наступил на те же грабли: поддался, потому что хотел, потому что это сон и в нем возможно все.

Я целовал ее жадно, она отвечала тем же. Я грубо сжимал хрупкое идеальное тело в объятиях, а ведь мог и сломать, разбить как невесомый фарфор. Она запрокинула голову, подставляя шею поцелуям, стонала в голос, пока я собирал губами капли с ее сливочной кожи, дурея от запаха, ощущений, желания.

И вдруг все резко обрывается…

Сквозь клубы пара смотрю на свою пятерню на темно— серой плитке и сжимаю ее в кулак. Дышу в трудом, убираю ладонь с ручника и, крепко выругавшись, выключаю воду и выхожу. Мне б**ь что, пятнадцать, чтоб херней страдать? Мне почти пятьдесят и я слишком стар для этого дерьма.

Несмотря на наступившее физическое облегчение, внутри меня не отпускает. Настроение по— прежнему отвратительное, меня все еще бесит собственная неадекватная реакция на девчонку.

У меня есть принципы и я четко им следую. Я строго разделяю работу и личную жизнь. Эти две Вселенные никак не пересекаются. Много лет назад я поклялся, что дам своему особенному ребенку всё, и я это делаю. Я говорил себе и ему. что он ничем не будет отличаться от других. Так и вышло.

Я не святой и не монах. В разводе уже давно, а физиология – штука сложная, но интересная. Мне повезло с генетикой, остальное все сделал сам: слежу за здоровьем, питанием, занимаюсь спортом и не имею вредных привычек.

Я не вожу женщин в свою квартиру, не ночую с ними и не даю ложных надежд. И да, я не сплю с женщинами младше сорока, потому что мне нравятся взрослые, умные и опытные. Без жеманства и притворства.

Пять лет назад у меня был роман с Инной – красивой вдовой с двумя детьми— подростками, которой муж оставил разваливающуюся сеть автомоек и долги. Я тогда помог ей, как знакомой своей сестры, и сам не заметил, как увлекся. Это увлекательный был аттракцион с ее вечным чувством вины перед детьми после нашего секса, и моей странной готовностью попробовать построить с ней семью.

Инна меня переиграла. Пока я решал ее проблемы, она подала на “Грин карт” и эмигрировала в Америку. Слышал от сестры, что на деньги от продажи бизнеса покойного мужа открыла там салон красоты и все— таки вышла замуж за американца.

Год назад мне понравилась другая женщина – моя ровесница. В яблоневых садах ее напугал мой Верный, а потом я предложил ей уроки верховой езды. Прикинулся обычным инструктором. Но у Джамили была незаконченная история с бывшим мужем, которого она по— прежнему любила. Мы остались друзьями. В том числе, и с ее Отелло. Да, такой я странный человек.

Оглядываясь назад, я понимаю, что пол полтинник я так и не знаю, что есть все— таки настоящая любовь? Чувство, которое объединяет, окрыляет, заставляет жить? Физика и химия? Или нечто большое и необъяснимое?

Я всегда хотел, чтобы люди, которых люблю, были довольны и счастливы. Поэтому для меня не было проблем отдавать, дарить им то, что у меня было. Ведь мне одному столько не надо.

Но мне хотелось и получать, а не быть только решалой. И вот я стою на пороге полтинника. И то ли у меня запоздалый кризис среднего возраста, то ли я реально старею, но сейчас я все больше задумываюсь о смысле жизни и любви. Почему— то кому— то она приходит в руки, как Дар Божий. А кто-то, как я мается, принимая за любовь не то, что есть на самом деле. Тем обидней разочаровываться.

Наливаю себе кофе и включаю телефон. Подсчитываю, что у Рафы сейчас вечер и звоню ему по видеосвязи. Мой мальчик быстро берет трубку и машет здоровой рукой.

– Пап! Привет!

Тоже поднимаю руку и улыбаюсь. Горжусь им. Горжусь даже нами с Гулей, что мы вырастили сына в более или менее нормальной среде. Не считая наших споров.

– Ну как дела? Не обижают?

– Ты серьезно сейчас? – хмыкает сын. – Пап, здесь diversity (разнообразие). Все прям такие милые с инвалидами, будто мы детском саду. О, мне предлагали кстати забить…

– Так, мы с тобой уже говорили об этом, но я повторю, – хмурюсь и включаю строгого батю. – Никакой наркоты, никакого лигалайза и пирожных с сюрпризом.

– Так откуда я буду знать, что они с сюрпризом? – ржет Рафа.

– Ну ты понял.

– Еще как! Слушай, пап, а как мама?

– Нормально, а что?

– Да она что-то не звонила два дня. Я думал, может, болеет.

– Не знаю. Напиши ей.

– А у вас что опять война? Или молчанка?

– Нет, – хмурюсь. – С чего ты взял?

– А чё ты такой злой?

– Не выспался.

– Ааа. Пап, – замялся он после недолгой паузы, – ты маму не бросай, пожалуйста. Она, конечно, специфическая и любит драму. Но она просто растеряна.

– А знаешь ли ты, сынок, – тяжело вздыхаю, – что основная причина дури в голове у женщины от безделья?

– Не знал.

– Теперь знаешь.

– Ну я тогда умываю руки, – он выставляет ладони вперед, – то есть руку. Я просто хотел попросить не жестить с ней.

– Я не жестю…жесчу…короче, нормально все! – рявкаю по— доброму, а сам думаю, что все— таки позвоню ей. Гуля хотела в прошлый раз поговорить, но мне позвонили с завода и я уехал, оставив ее дома. Видимо, теперь не отвертеться. Набрал ее назначил встречу на воскресное утро.

Глава 11. Бывшие

Фархат

– Итак, я тебя слушаю, – сажусь за стол, складываю руки и смотрю на Гульнару. Вот тоже красивая женщина, а у меня внутри полный штиль.

– Спасибо, что приехал, – театрально вздыхает, садится напротив, изящно забрасывает одну ногу на другую.

– Пожалуйста. Так что надо?

Не знаю, что больше меня раздражает: то, что Гуля несколько лет назад выносила мне мозг истериками и требованием увеличить содержание, или что за полгода до отъезда сына она внезапно переобулась и стала сначала спокойной, а потом нарочито милой? Изначально мы предполагали, что Рафаэль будет учиться здесь, под нашим присмотром. Это значило, что я продолжу всё оплачивать не только ему, но и его матери. Однако мальчик ловко нас обвёл, но, как сейчас говорит Гуля, совсем не подумал о матери.

– Рафаэлка уехал, я осталась одна и ты говорил как-то…

Ну вот опять она называет сына, как конфеты с кокосом. Сколько раз просил так не делать. Нет же. Гуля томно вздыхает, глаза в пол опускает. Не действует нифига. Только раздражаюсь.

– Ты говорил, что когда он станет совершеннолетним, ты перестанешь платить. Но вот уже три месяца ты все— таки платишь.

– Серьезно? – хмыкаю, изображая удивление. – Молодец, что честно предупредила, скажу бухгалтерии.

– Нет— нет, – размахивает она ладонями. – Я хотела сказать, что это великодушно с твоей стороны…не забывать обо мне.

А я тут же вспомнил, как она год назад орала на меня из— за того, что банк заблокировал ее карту. Тогда я был старым козлом и шел на хрен. В Гуле все— таки умерла актриса.

– Просто Рафа тогда еще не уехал. Но ты же понимаешь, что у него теперь своя жизнь. Как и у нас. Надо идти дальше. Мальчик вырос.

Гульнара смотрит на меня жалобно, губу поджимает, кладет локти на стол и роняет голову в ладони. Плачет. Еще чуть— чуть и будет верещать: “На кого ж ты меня оставил?” Не выношу женские слёзы. Тупею от них.