Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ). Страница 41

Мысль была неприятной. Белозёров не любил, когда его переигрывали — тем более какие-то безродные кашевары.

Он достал записную книжку и пролистал последние заметки. Рецепты — вот что главное. Вчерашний ужин доказал: этот Александр знает что-то, чего не знают другие повара.

Если заполучить рецепты…

Белозёров сделал пометку: «Внедрить человека на кухню или подкупить кого-то из команды». Слободские оборванцы наверняка продадутся за пару серебряных. А с рецептами в руках можно открыть десяток заведений по всему городу — и задавить оригинал конкуренцией.

Но это игра в долгую. А долг нужно взыскать через восемь дней.

Карета свернула на Заборную улицу, и Белозёров увидел знакомый каменный особняк с чугунной оградой и гербом над воротами. Дом Игната Савельевича Мокрицына, городского судьи и старого делового партнёра.

Партнёра — Белозёров усмехнулся про себя. Мокрицын был партнёром в том же смысле, в каком лошадь является партнёром кучера. Полезное животное, которое везёт куда скажут и получает за это овёс. Судья подписал пени, превратившие восемьсот серебра в две тысячи. Подписал один раз — подпишет и второй.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Белозёров вышел, поправил перчатки и направился к парадному входу. В кармане лежал готовый приказ о досрочном погашении — оставалось только получить подпись.

Ты хорошо готовишь, мальчик, но я лучше считаю.

Слуга провёл Белозёрова в столовую, и первое, что он увидел — несчастное лицо Судьи над тарелкой овсянки.

Игнат Савельевич Мокрицын сидел во главе длинного стола, один как перст. Перед ним стояла миска с серой кашей и блюдце с варёным яйцом. Судья ковырял ложкой кашу с таким видом, будто его заставляли есть опилки.

Белозёров едва сдержал усмешку. Уж очень комично выглядел Мокрицын, страдающий над своей кашей.

— Приятного аппетита, Игнат Савельевич, — Белозёров прошёл к столу и сел напротив без приглашения. — Дело не терпит.

Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет — сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.

— Какой к чёрту аппетит, Еремей… — он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. — Ты пришёл испортить мне утро окончательно?

— Разве оно ещё не испорчено? — Белозёров кивнул на овсянку. — После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.

Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.

Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.

— Не напоминай… — Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. — Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… — он сглотнул, — о десерте.

— Груша в вине? — уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.

— Рубиновое сердце, — Мокрицын произнёс это почти благоговейно. — Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся — и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. — Он скривился. — Какой желудок, когда душа горит?

Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник — и ноет о еде как капризный ребёнок.

— Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.

— Дело подождёт… — Мокрицын махнул рукой. — Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.

— Не хочу.

— Как знаешь… — Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту — и с отвращением опустил обратно. — Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего — не могу.

Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.

— Игнат Савельевич…

— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…

Белозёров замер.

— И что?

— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.

Вот как, — подумал Белозёров. — Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.

— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.

— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!

Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.

— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.

Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.

— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.

— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.

Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.

— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?

— Именно.

— На каком основании?

Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.

— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.

Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.

— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.

— Без шума… — эхом повторил Судья.

— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.

Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.

Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.

— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?

— Готовит. И что?

— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?

Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.

— Скорее всего. Какая разница?

— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.

Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.

— Игнат Савельевич, — он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. — Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг — восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.

Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.

И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.

Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.

— Три дня… — Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.

— О чём ты? — Белозёров нахмурился. — Мы партнёры.

— Партнёры⁈ — Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. — Партнёры, Еремей⁈