Возвратный рейс. Страница 11

Максим перелистывал страницы, ещё раз просматривая информацию, которую знал наизусть. Елизавета Минина, 20 лет. Бортпроводница первого класса. Рейс Владивосток-Москва, 17 ноября 1985 года. Обнаружена мёртвой в хвостовой части самолёта коллегами. Врач на борту констатировал смерть. Экстренная посадка в Красноярске. Тело передано в городской морг.

Но с недавних пор не мог отделаться от мысли, что это не точка, а многоточие. Что история не закончена. Что Лиза… что смерть каким-то образом связана с его странными снами, с отелем, с людьми в креслах, которые не понимают, что уже мертвы.

– Лиза, – прошептал Максим, – что ты хочешь мне сказать?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь тиканьем дедовских часов из гостиной, доносившимся сюда приглушённым напоминанием о беге времени.

Максим закрыл папку, вернул в ящик и медленно опустился в старое кресло, стоявшее у окна. Он часто сидел здесь, глядя на ночной город и представляя, какой могла бы быть совместная жизнь. Чем бы занималась Лиза сейчас, в свои шестьдесят? Вернулась бы к рисованию? Путешествовала бы с ним по миру? Была бы счастлива успехами? Гордилась бы детьми?

Детьми, которых никогда не было. Счастьем, которое никогда не случилось. Будущим, которое оборвалось 17 ноября 1985 года где-то в небе над Сибирью, когда сердце Лизы перестало биться.

Но что, если дело не в сердце? Что, если всё было иначе?

Максим смотрел на фотографии, на лица Лизы, на улыбку, на глаза, полные жизни и надежды. И в сознании всплывало другое лицо – искажённое мукой, с выпученными глазами, с пеной на губах. Лицо, которое увидел в морге и которое преследовало в кошмарах много лет.

Лицо, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечной недостаточности.

В памяти всплыло и ещё кое-что – разговор с врачом из морга, немолодым, усталым мужчиной с глазами, видевшими слишком много смертей.

– Я не могу это официально подтвердить, – сказал тогда врач, оглядываясь по сторонам, – но есть признаки, которые не сходятся с сердечной недостаточностью. Я бы сказал, что это больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим старательно гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно лишил жизни.

Но теперь, после сегодняшнего сна, после того как увидел умерших, которых никогда не знал, что-то изменилось. Дверь приоткрылась, позволяя увидеть то, что раньше было скрыто. Лиза пыталась достучаться из-за грани, указать путь, подсказать ответ.

Максим ещё раз обвёл взглядом комнату. Затем решительно выключил лампу, вышел и запер дверь. Ключ вернулся в карман, где всегда находился – близко к сердцу, как напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя отпустить, нельзя забыть.

Вернулся в гостиную, налил себе ещё коньяка и сел в кресло, глядя на ночную Москву. Дедовские часы мерно отсчитывали секунды, но теперь тиканье звучало иначе – не как напоминание о безвозвратности прошлого, а как отсчёт времени до момента, когда правда наконец выйдет наружу.

За окном начинался дождь, стучащий по стеклу. Сотни капель, тысячи отражений городских огней. Шестидесятилетний архитектор Максим Николаев сидел неподвижно, держа в руке рюмку с коньяком и глядя перед собой невидящим взглядом. Внешне – успешный профессионал, достигший всего, о чём можно мечтать. Внутри – потерянный юноша, который продолжил дышать и двигаться после холодной ноябрьской ночи 1985 года, но так и не научился снова жить.

Глава 3

Максим Николаев вышел из стеклянных дверей архитектурного бюро, и вечернее солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. После долгого дня под искусственным светом, под гул компьютеров и разговоров сотрудников, улица встретила шелестом листвы, гудками автомобилей, обрывками чужих разговоров. Николаев глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение отступает, уступая усталой расслабленности, которая всегда приходила в минуты перехода из одного мира в другой.

Вечер выдался тёплым для поздней московской осени. В воздухе висела особая прозрачная ясность, которая приходит после затяжных дождей, когда небо промыто до хрустальной чистоты, а контуры зданий вырисовываются с почти нереальной чёткостью. Максим оглядел старинную Садовническую улицу, залитую золотистым светом заката. Решил не вызывать водителя – в такие вечера хотелось пройтись пешком, ощутить под ногами старинную брусчатку, вдохнуть запахи города, который проектировал и перестраивал всю жизнь.

Николаев двинулся вдоль набережной, засунув руки в карманы добротного пальто. Деловой костюм сидел с безупречной элегантностью, которая приходит только с возрастом и статусом, – ни одной лишней складки, ни одной фальшивой ноты. Шестидесятилетний архитектор выглядел именно так, как должен человек его положения: сдержанно, представительно, с особым достоинством, которое нельзя купить вместе с дорогой одеждой, но можно приобрести только годами профессиональных достижений.

Москва-река справа мерцала в лучах заката. Тени от мостов ложились на воду длинными полосами, разделяя светящуюся поверхность на фрагменты. Максим бросил взгляд на часы – половина седьмого, ещё есть время прогуляться перед возвращением в пустую квартиру.

Николаев свернул с набережной вглубь переплетения старых улочек, наслаждаясь причудливой игрой вечернего света и теней на фасадах исторических зданий. Здесь, в сердце старой Москвы, каждый дом имел свою историю, характер, душу. Максим знал эти здания не хуже собственных проектов. За годы работы он провёл не один десяток реставраций и реконструкций в историческом центре, превратив заброшенные особняки и промышленные строения в современные пространства, не утратившие при этом исторического очарования.

Мысли плавно текли от одного проекта к другому. Вот этот доходный дом начала прошлого века – пять лет назад бюро занималось восстановлением лепнины на фасаде, расчищая десятилетние наслоения краски, чтобы вернуть барельефам первоначальный вид. А вот в двухэтажном особняке спроектировали подземный паркинг, сохранив при этом все несущие конструкции XIX века. Каждое здание было для Николаева не просто строением из камня и металла, но чем-то живым, со своей историей, тайнами, шрамами.

Любовь к старой архитектуре зародилась ещё в студенческие годы, когда молодой Максим часами просиживал в библиотеках, изучая фотографии дореволюционной Москвы, делая зарисовки утраченных зданий, мечтая о городе, в котором современность не уничтожит прошлое, а вступит с ним в диалог. Тогда, в восьмидесятые, его считали романтиком и фантазёром. Теперь подход к городской среде стал образцом для подражания, а имя – синонимом бережного отношения к историческому наследию.

Постепенно Максим вышел на небольшую площадь, окружённую старинными зданиями. Здесь, в стороне от основных туристических маршрутов, всё ещё сохранялся дух старой Москвы – без лоска, без подделок, настоящий, почти осязаемый. Уличные фонари уже зажигались, хотя на западе небо полыхало закатом, окрашивая облака в невероятные оттенки розового и фиолетового.

Тут взгляд остановился на силуэте у дальней стены площади.

Девушка стояла перед мольбертом с закреплённым листом бумаги. Профиль вырисовывался на фоне тёмно-красной кирпичной стены чётким силуэтом. Незнакомка была полностью поглощена работой, не замечая ничего вокруг, – рука с карандашом или углём быстро двигалась по бумаге, иногда останавливаясь в нерешительности, а потом снова продолжая уверенные движения.

Максим остановился так резко, словно натолкнулся на невидимую стену. Воздух застыл в лёгких, а сердце пропустило удар, затем забилось с такой силой, что Николаев физически ощутил удары о рёбра. В горле внезапно пересохло, а ноги приросли к брусчатке площади.

Это было невозможно. Абсурдно. И всё же…

Перед ним, в тридцати шагах, стояла Лиза. Его Лиза. Девушка, которую потерял сорок лет назад. Которая никогда не состарилась, оставшись в памяти и на фотографиях вечно двадцатилетней.