Платон едет в Китай. Страница 43
Хорошего и плохого Платона дополняет Платон штраусианцев, существующий как будто в основном для того, чтобы придать особый статус этой группе интеллектуалов. По ее мнению, благодаря Штраусу они могут сделать классическую античность актуальной для современного Китая (впрочем, этим, похоже, занимается большая часть интеллигенции страны!). Кроме того, как философы-штраусианцы они также являются людьми «посвященными». Вдобавок они знают то, что «знал» Штраус, а именно что на протяжении истории философы, не имевшие возможности говорить свободно, включали в свои тексты эзотерические послания, предназначенные для умевших читать между строк. А еще, как им известно, содержание этих эзотерических посланий заключалось в том, что философы знают опасные вещи, о которых они не говорят, поскольку это может навредить государству – если это действительно то, что знают штраусианцы, тогда интересно, что же именно они не говорят открыто. Чтобы выяснить это, пришлось бы стать штраусианцем.
Наконец, Платон (как и Сократ) воплощается в альтернативного Конфуция. Один из самых известных китайских интеллектуалов, определенно воспринимающий Каллиполис серьезнее, чем любой западный политический теоретик, сравнивает его со своими рекомендациями относительно идеального государства и находит между ними много схожего. Мало того, предложенная модель с влиянием конфуцианства лучше по нескольким параметрам, утверждает Бай Тундун, и это как раз то, что нужно Соединенным Штатам. Тем временем другие ухватились за «Государство» как за пример того, что античный запад не проповедует ничего, кроме гармонии (для этого им пришлось гармонизировать справедливость и гармонию). И если Платон был задействован ради этого китайского аспекта, мы должны справедливо отметить, что так же поступают и с Конфуцием: его учение было гармонизировано в соответствии с нуждами КПК.
Что мы в итоге имеем? Прежде всего, очевидно, что изучение восприятия греческой античности в современном Китае может привлечь внимание к тем вопросам, которые доминируют в общественном и политическом дискурсе обеих стран. В более широком смысле использование классической античности проливает свет на меняющуюся саморепрезентацию и на претензии на моральный авторитет как Китая, так и США. Таким образом, это имеет значение как для антиковедения в современных американских университетах, так и для войны слов и концепций, которая в настоящее время ведется между Китаем и западом.
I. Классики
Что делать западу с классической античной культурой, которая кажется такой приемлемой для китайцев, но не для запада? Прежде всего, стоит повторить, что Платон и Аристотель вряд ли могут быть олицетворением всей классической традиции, которая включает в себя такие фигуры, как Сапфо и Геродот, такие жанры, как сатира и элегия, а также многое другое – от практических руководств до граффити по всей Римской империи. Как область изучения, античность не исключает местных культурных ценностей, гибкости гендерных норм и вызовов власти. В самом деле, тексты, рассматриваемые в этом исследовании интерпретаций, доказывают возможность почти неограниченной гибкости. Эпиктет может служить христианам в деле обращения конфуцианцев в свою веру; Платон может подчеркивать рациональность или гармонию; Аристотель может призывать к демократии; а сами классические Афины могут быть местом отсутствия свободы. Поскольку китайцы и в XX, и в XXI веке берут из этого то, что им нужно, то мне кажется удивительным, что мы (то есть преподаватели античных текстов) не можем сделать то же самое. Выступаю ли я за превратное прочтение? Конечно же, нет. Я уже говорила о том, что мы в любом случае всегда читаем тексты в соответствии со своими интересами, даже когда наша искренность несомненна.
Стоит также отметить, что многие из интерпретаций Платона, Аристотеля и других авторов, представленных в этой книге, не отличаются интеллектуальной изощренностью. Простые интерпретации нередко делаются для поддержки грубых или упрощенных утверждений – именно таких, которые мы слышим сегодня по обе стороны земного шара и которые в настоящее время определяют основные международные политические повестки2. Интерпретации, которые мы здесь рассмотрели, по большей части не являются научными эссе, претендующими на высшую оценку декана. Скорее, они существуют для того, чтобы поддержать широкие позиции о людях, иерархиях, истории, нациях и этике. Тот факт, что эти интерпретации восходят к древним Афинам, придает им определенную легитимность, особенно в такой культуре, как китайская, с ее уважением к античности. Но Платон и Аристотель – не единственные мыслители, которых в этих трактовках сводят к нескольким простым пунктам, отказываясь от сложности их философии в пользу громких лозунгов. Возрожденный Конфуций подвергается такой же редукции – или экспансии? – его же новыми приверженцами, которые могут превратить древнего мудреца в китайскую Грету Тунберг, заламывающую руки по поводу изменения климата, а его менее популярные или полезные взгляды (как и взгляды стоиков!) – незаметно оставить на обочине3.
II. Культуры
Воображаемая аудитория этой книги – читатели как в Китае, так и в США. Она не адресована конкретно западным антиковедам, да и китайские интеллектуалы без меня знают, что они сами написали. Я надеюсь, что в горниле классической античности мы сможем увидеть, как зарождаются глубинные культурные и политические ценности и убеждения, претендующие на вечный авторитет, и что наблюдение за этим процессом заставит нас задуматься о том, как режимы оправдывают свое существование, даже если они сильно связаны с определенным временем и местом. Я не ставила целью представлять то или иное правительство, и если иногда мне не удавалось сохранять объективность, то лишь потому, что я сама воспитана на западных, а не на восточных точках зрения. Возможно, отсутствие устойчивой платформы, с которой можно было бы выносить суждения, говорит о том, что, как пожаловался один из моих читателей, этой книге не достает нравственных ориентиров. Но я надеюсь, что смогу убедительно доказать, что ее моральный компас опирается (так сказать) на отсутствие нравственных ориентиров, или, точнее, на веру в то, что исследования, подобные этому, хотя бы в малой степени поспособствуют национальному самоанализу и лучшему пониманию различных культур; что они смогут послужить нам (и другим) зеркалом наших нравственных допущений, а также привести к пересмотру тех предположений, которые Запад навязывает в своих интерпретациях Китая и его культурных традиций (и наоборот). Иными словами, теперь, когда мы понимаем, как это делается, можем ли мы на западе убедиться, что мы тоже так поступаем? Способны ли мы проявить чуткость к тому, как язык наших вопросов формирует и ограничивает возможности ответов – таких как «Рационально ли это?», «Являемся ли мы гражданами?» или «Что такое демократия?».
III. Мифы
Более богатый взгляд на основные ценности других культур также помогает нам отмахнуться от претензий некоторых крупномасштабных теорий – и поскольку в этой книге я выделяю китайский национализм, то, наверное, пора включить в нее несколько западных нарративов о месте демократии в глобальном мире, таких как «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы, «столкновение цивилизаций» Сэмюэла Хантингтона или «ловушка Фукидида» Грэхама Аллисона. Последний из трех дал китайскому правительству повод утверждать, что США смотрят на все через призму агрессии. В своей книге 2017 года «Обречены воевать. Могут ли Америка и Китай избежать ловушки Фукидида?» [24] Аллисон утверждает, что вероятность войны возникает каждый раз, когда развивающаяся держава подходит близко к тому, чтобы вытеснить другую державу с позиции глобального гегемона. Следовательно, восходящий Китай непременно столкнется с непоколебимой Америкой – такой сценарий был описан Фукидидом в начале «Истории»: «Рост могущества Афин и тревога, которую это внушало Спарте, сделали войну неизбежной»4. Эта политическая модель нынешней китайско-американской напряженности вокруг нравственного и экономического статуса в глобализованном мире привлекательна тем, что она опирается на уроки истории, а также содержит неявные суждения об участниках, не говоря уже о том, что она предлагает всем способ предсказать тревожное будущее глобального конфликта. Хотя Аллисон заявляет своей целью прогнозирование и, следовательно, предотвращение этого конфликта, сама аналогия подтверждает идею о том, что война весьма вероятна5.