"Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ). Страница 632

– Я про призраков в Интернете почитал. Может, у них вообще нет личности в нашем понимании.

– А как они открытки тогда сделали? – не унималась Маринка.

– Да без понятия вообще. Может, открытки, ну… как бы их часть, типа такая разведка…

На первом этаже опять кто-то выкрутил или разбил лампочку. В утреннем сумраке темнели двери квартир, а лестница, ведущая к выходу, спускалась в глухую черноту. Валера включил фонарик на смартфоне. Толкнул первую дверь, деревянную, за которой был тамбур. И вот тогда увидел.

Она ждала во мраке тамбура – та самая женщина с ребенком. Бескровное лицо, глаза закрыты. Крошечный сверток на ее руках шевелился, и теперь, в резком белом свете фонарика, было видно, что там даже не ребенок – недоношенный плод с выпуклыми недоразвитыми глазами, разевающий крохотный черный рот. И неясно было, кто из них, женщина или ребенок, издал свистящее сипение:

– Куш-ш-ш-шайте…

Женщина снова совала тряпичную сумку, держа ее за одну ручку – свет фонарика метнулся по чему-то окровавленному внутри, сумка была до краев наполнена завернутой в газеты убоиной, и эти куски мяса шевелились, – но Валера уже вдавил кнопку домофона и прямо-таки вывалился в пасмурную белизну улицы, на заснеженное крыльцо, утаскивая за собой Маринку. Он обернулся к закрывающейся двери – кажется, в тамбуре уже никого не было.

Держась за руки, Валера с Маринкой побежали через двор, молча, изо всех сил меся ногами снег на нерасчищенной дорожке. Валера то и дело оборачивался, но двор был совершенно пуст. Тонули в снегу детские турники и покосившаяся горка. Низкое небо было цвета панельных девятиэтажек. От мороза перехватывало дыхание. Только когда обогнули хоккейный корт и выбежали к дороге, Валера с трудом выговорил:

– Ты ничего не… ничего не трогала? Не касалась этого… в сумке?

Маринка, зажмурившись, замотала головой.

К гаражам шли не через пустынный сквер, хотя так было быстрее, а через квартал новостроек. Среди ярких стен, многоцветно светящихся витрин и неторопливых прохожих ощущение вплеснувшегося в реальность ночного кошмара приотпустило. Но тут в кармане куртки зажужжал и зазвонил телефон, Валера достал его закоченевшими пальцами и услышал нарочито спокойный голос матери, словно бы рывками пробивающийся сквозь запредельную тишину:

– Валь, ты только не пугайся… папу в больницу увезли, я к нему поеду… вы там с Леной приготовьте что-нибудь, в морозилке курица есть…

Валера выронил телефон в снег, поднял, уже не чувствуя рук, поспешно обтер шарфом. Динамик нового смартфона был громким; Маринка, стоявшая рядом, все прекрасно расслышала и заревела.

Ничего похожего на коробку из-под елочных игрушек в гараже не нашлось. Валера обшарил все полки по периметру бетонного помещения, все старые пыльные тумбочки у дальней стены и даже зачем-то заглянул под автомобиль. Маринка стояла возле распахнутых ворот и выглядывала на улицу. В гаражном поселке сегодня было ужасающе пусто, хотя обычно в любое время года жизнь тут кипела вовсю; лишь слышно было, как посвистывает ветер в проводах, и в этом свисте Валере навязчиво мерещилось «куш-шайте…»

Он подошел к Маринке и молча развел руками.

– Может, в подполе еще посмотреть? – тоскливо спросила та.

По правде говоря, про «подпол» Валера совершенно забыл. «Подполом» называли глубокую бетонированную яму, выкопанную когда-то для хранения картофеля. Валера не раз слышал от сестры, что в девяностые годы, до его рождения, семья порой выживала только благодаря запасам картофеля в этой яме, выращенного на огородах, под которые перекопали всю дачу. Теперь «подпол» пустовал. Вряд ли в нем что-то было, но все же Валера приподнял дощатый настил по сторонам от машины и скоро нашел железный люк. С трудом открыл. Квадрат кромешной черноты слепо вытаращился на него. Валера опасливо посветил в люк фонариком на смартфоне, затем взял большой и более мощный фонарь, лежавший на тумбочке. Батарейки в нем давно не меняли, луч света нервирующе мигал, но сумел достать до дна ямы и высветил высокие бетонные стены.

– Ну реально бомбоубежище, – пробормотал Валера.

Бывшее картофелехранилище не совсем пустовало: по углам валялись какие-то коробки, вдоль одной из стен зачем-то стояли здоровенные пенопластовые плиты – интересно, как отец затащил их туда? Вниз вела узкая, поглоданная ржавчиной лестница.

Валера закрыл ворота гаража изнутри на черенок лопаты, всучил Маринке фонарь:

– Держи крепко, – и полез в яму.

Там пахло затхлостью и плесенью. Под высоким потолком висела лампа в паутине, но в отличие от ламп наверху, она не горела – Валера без толку пощелкал рубильником на стене.

– Валь, – в казавшемся отсюда очень маленьком светлом проеме Маринка нагнулась и неуклюже спустила вниз полную ногу в меховом ботинке. – Я боюсь тут одна оставаться! Можно, я к тебе спущусь?

– Блин… Ну ладно, кидай мне фонарь. И смотри не навернись.

Маринка, пыхтя и оскальзываясь, кое-как спустилась по лестнице.

– Вон, смотри, – Валера указал ей на большущие листы пенопласта. – Забрать для тебя домой, что ли, чтобы ты на них душу отводила. Режь – не хочу.

– А я и не хочу, – откликнулась Маринка. И пока Валера, повернувшись к ней спиной, перебирал хлам по углам, она добавила – с паузами, с трудом подбирая слова: – Я вообще не хочу ничего резать. Просто не могу… по-другому. Я же знаю, что я тупая уродина. В придачу толстая. Когда папа с нами жил, то обзывал маму толстозадой коровой. Говорил, что такую же родила. Что он хочет пацана, а не жирную девчонку. А мама вообще сначала хотела аборт делать. Потому что хотела родить позже и… не меня. Она мне сама так сказала, когда я три «пары» за день получила. А почему меня не спросили, хочу ли я вообще родиться? Тупой жирной уродиной? Я хочу быть как моя одноклассница Илона. Худой, с длинными ногами, и хорошо говорить по-английски. А вырасту и буду такой же, как мама. Мама сама говорит, что у нее все в жизни через жопу.

– Ну, знаешь, я беру свои слова назад, ты точно не тупая, – Валера поворошил ногой картонки, лежавшие под пустыми холщовыми мешками. – Гораздо умнее своих психологов, если уж на то пошло… Гляди, нашел.

Валера поднял сплющенную пыльную картонку. Едва различимы на ней были остатки ободранной картинки – верхушка схематичной елки, хоровод безголовых детей, надпись: «Ел…ые ук…ния».

Внутри были смятые ячейки из-под игрушек. И ничего больше. Обычная старая коробка. Только на помойку ее. Валера разочарованно ругнулся, швырнул картонку обратно в угол, постоял, пытаясь собраться с мыслями: ну что теперь-то делать, не в полицию же, в самом деле, идти, хотя – куда еще?.. И как там отец – может, ему уже успели вручить «подарок», а может, ему плохо стало, когда он увидел эту чертову бабу с дитем…

Маринка подняла брошенную коробку, тоже внимательно ее осмотрела.

– Да нет там ничего, – зло сказал Валера. Страх все сильнее пробирал до костей, вместе с холодом, не таким ледяным, как наверху, но особенно пронизывающим, могильным.

– Тут крышка странная, – сказала Маринка. – Похоже, снизу что-то приклеено…

Крышка коробки оказалась двухслойной, с картонным карманом, в котором обнаружились мелко исписанные тетрадные листки. Бумага была пожелтевшей, а чернила – поблекшими и кое-где расплывшимися от сырости, но слова еще можно было разобрать.

Валера уселся на перевернутый деревянный ящик, подвинулся, чтобы рядом пристроилась Маринка с фонарем. Осторожно развернул сложенные пополам листки.

«Зиночка, если сможешь, прости меня…»

В 1941 году Гале исполнилось тринадцать лет.

Дети соседей росли, как дворовая трава, – так про них говорили досужие старухи, выглядывавшие летом из открытых окон многолюдной коммуналки. Хотя на самом деле ни травинки не росло во дворе большого четырехэтажного дома на 5-й линии Васильевского острова. Двор был унылый и серый, как большинство ленинградских дворов, с глухими стенами домов напротив, в которых лишь кое-где виднелись разномастные окошки, прорезанные с логикой горячечного сновидения. Однако детворе и такой двор годился, благо просторный – можно было играть в прятки в подворотнях или наблюдать, как многочисленные подвальные кошки охотятся на не менее многочисленных чердачных голубей – причем мальчишки радовались охотничьим успехам кошек, а девочки, наоборот, жалели голубей и кошек гоняли.