"Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ). Страница 622

– Надо было тебе еще и хер с яйцами оторвать…

– Кончай ерничать. Я тебе сейчас скину геолокацию, и ты непременно приедешь. А не приедешь, мы тебе еще подарочков пришлем: головы жены и младшей дочери прекрасно дополнят твою коллекцию.

Мобильник пиликнул, на экране сам собой открылся GPS-навигатор: до цели три с половиной километра.

Проехать на машине удалось лишь половину пути: слишком много снега! Дальше пришлось идти пешком, пробираясь сквозь полуметровые сугробы. Расул был уже не молод, но опыт и выдержка помогали преодолеть это препятствие пусть и нелегко, но уверенно.

GPS пропел «Конец пути». Впереди, уютно расположившись промеж двух разлапистых сосен, стояла армейская палатка. Вокруг – ни отпечатков ног, ни следов от лыж: ничего. Будто брезент сам собой вырос из снежной толщи.

Расул отодвинул край полога и, пригнувшись, шагнул внутрь. Здесь горел электрический свет, пол и стены, облицованные голубой керамической плиткой, сияли чистотой. Столь просторное помещение явно не могло быть частью палатки размером полтора на три метра. Расул потрогал языком фальшивый зуб: в войну он очень боялся попасть в плен, поэтому пришлось разок смотаться в Швейцарию и заказать себе зубной протез с капсулой яда внутри. Всего один сильный укус – и до свидания! Ингуш прикидывал шансы попасть в руки врага; очень не хотелось соваться в логово шайтана, но ситуация диктовала свои условия.

– Не топчись в сенях, дорогой, – раздался голос Шейфутдинова, – я тебя жду.

Расул сглотнул, по привычке сунул руку за пазуху, чтобы потрогать рукоять «Стечкина»: на месте, родненький!

– А вот стрелять я тебе не рекомендую, – словно прочитал его мысли ваххабит, – это место – мой дом, здесь убивать – харам. Убьешь меня – умрешь сам. Не сразу, конечно, но проклятие добьет за два-три дня. Хватит трястись, как рассерженный барсук! Заходи уже. Утомил.

Расул прерывисто выдохнул, уверенно зашагав к единственной двери в конце сеней. Дернул за ручку…

Внутри оказалась просторная комната без окон. Ковры на стенах и полу были расшиты серебряной арабской вязью: суры. В центре комнаты, сидя по-турецки, пил чай Шейфутдинов. Расул помнил его красивым поджарым татарином, но существо перед ним лишь отдаленно напоминало человека: кожа – словно потрескавшаяся бело-голубая мозаика, из трещин рвется наружу нездешний огонь. Правый глаз остался неизменным, но из левой глазницы вырывался слабенький язычок пламени. И руки… Похожие на лопаты уродливые отростки на удивление ловко обходились с крошечными пиалой и чайной ложечкой.

– Я сам еще не привык. Визирь слепил меня заново, – сказал Шейфутдинов, пожав плечами. – Теперь я наполовину ифрит. Мог бы и целиком ифритом стать, но тогда эти ковры с цитатками из Корана и меня лишали бы сил. Мы здесь на равных: ты не сможешь колдовать – я не смогу колдовать. Садись, выпей чаю.

– Мне некогда чаевничать с джиннами. Не тяни кота за яйца.

– Расул, Расул… Не ценишь традиции! Ты мой гость, а я здесь хозяин. Таковы правила. Выпей чаю и выслушай. Уверен, мое предложение придется тебе по душе.

Расул разулся и сел чуть поодаль от полуджинна, так и не притронувшись к предложенному чаю.

– Скоро Новый год, – Шейфутдинов с удовольствием пригубил из пиалы, – грань между мирами истончится, и мы сможем ее разорвать! Я и мои люди: мы хотим вытащить Визиря. Но чертовы сирийцы, русские и американцы решили устроить нам темную. Еще куча наемников понаприезжала: за бабки готовы хоть с мамой родной воевать. Врать не буду, сейчас дела обстоят так себе. Не удалось нам сыграть на противоречиях: нашего брата теперь и правительственные войска щемят, и оппозиция. А ведь как все недурно начиналось! Собственное государство, государство мусульман!

– Не имеющее к вере никакого отношения, шайтаново ты отродье.

Шейфутдинов недовольно скривился.

– Никакого отношения? Это мне говорит человек, который перешел в ислам, но продолжает во сне разговаривать со старыми богами? Ты никогда не станешь частью этого мира, Расул. Ты язычник, и хоть обвешайся полумесяцами и читай суры сутки напролет, язычником и останешься. А мы что? Мы обещаем и даем людям удовольствия в жизни этой, здесь и сейчас, а не гурий и вечный кайф в посмертии. И люди идут, а когда мы победим, они и не подумают, что все это время дрались во славу Иблиса. От тебя требуется не так много: воскрешай. Ты ведь это умеешь, верно? Поднимай наших павших бойцов и займешь место рядом с Визирем, когда мы его вытащим! А уж потом…

– Не будет шайтанам праздника… Нет!

– Подумай хорошо, Расул. У нас ведь козыри на руках! Оставишь жену и младшую дочь умирать?

Расул попытался вспомнить лицо жены, но перед глазами всплывала картина старой обиды: он возвращается из командировки раньше срока и застает родного брата на собственной супруге. Тогда Расул едва сдержался, чтобы не убить обоих. Но брата избил так, что тот еще два года ездил по больницам. И Айшат… Три года он воспитывал ее, считая, что воспитывает свою дочь. Можно было догадаться и раньше: Айшат вся в брата – рыжая и веснушчатая. Однако жизнь вынудила Расула позаботиться и о ней: чтобы устроить старшенькой Лейле безопасную жизнь, пришлось выскрести все свои банковские счета, купить квартиру в Австрии и увезти туда проклятую изменницу с ее нагуленышем. Но шайтаны таки сумели забраться и в эти, казалось бы, далекие дали. Козыри… Не было у Визиря козырей. Последний лежит в подарочной коробке, в морозильнике двухкамерного «Стинола».

– Да мне насрать… – сдавленно прохрипел Расул. – Пойдем, воздухом подышим.

Матерый ингуш одним ловким движением встал на ноги и тут же, вложив в удар весь свой вес, ткнул Шейфутдинова ногой в грудь.

Полуджинн крякнул от неожиданности и попытался встать, но тяжелый армейский ботинок крепко прижал его к полу.

– Тхы… тх… – полуджинн кашлял. – Ты сейчас делаешь охрененную ошибку!

Расул обеими руками схватил нечистого за волосы и потащил прочь из этого обманчивого уюта. Снаружи охранная сила сур уже не работала, и Шейфутдинов мог применить свое колдовство. Тело полуджинна вспыхнуло, очертив контур рыжими языками пламени. От жара снег начал таять.

– Стреляй, Расул! Стреляй, дорогой! Адскому пламени свинец нипочем!

Расул для пробы пару раз выстрелил: пули расплавились, не достигнув цели. Не соврал, тварь!

Шейфутдинов довольно зашипел.

– Руки, говоришь, болят? – Расул убрал пистолет в кобуру. – Это они у тебя еще не болели… Вот сейчас заболят!

Расул закатал рукава, показались на свет старые татуировки: на левом предплечье – лестница, спускающаяся в яму, на правом – желтая сумка с черепом. Годы немного подпортили четкость краев, но рисунки на коже до сих пор выглядели чертовски реалистично.

Расул прикоснулся к правому предплечью и открыл сумку, запустив в нее пальцы. Он неотрывно смотрел на Шейфутдинова, пока тот не заорал как резаный.

Руки полуджинна, и без того бугристые, пошли волдырями. Уродливые пальцы вздулись и лопнули, как переваренные сосиски. Кожа и мясо лоскутами слезали с культей. Шейфутдинов с ужасом наблюдал, как его новые руки оплыли двумя горками искореженной плоти, превратились в огрызки, которые когда-то оставил Расул.

– Сука! Как же больно! Сука! – Шейфутдинов кричал фальцетом.

Огонь вокруг тела шайтана потух, нечестивец лежал в снегу и пытался обугленными культями обнять тощие колени.

Ударом ноги Расул перевернул Шейфутдинова на спину.

– Передавай Визирю привет! – ствол Стечкина глазницей покойника глядел на Шейфутдинова. – Скажи, чтобы обрадовал своих шакалов в Сирии: я еду.

Короткий выстрел, и все закончилось. Куда-то делась вся выдержка, пальцы снова стали ватными.

Трясущимися руками Расул выудил из кармана сигареты. Щелчком выбил из пачки «Союз Аполлон» одну штучку, наклонился над Шейфутдиновым и прикурил от тлеющей глазницы. Дым немного успокоил.

Выбора не было: ехать действительно придется. Возможно, удастся отбить тело дочери, привезти его в Ингушетию, пришить голову… А потом спуститься в Эл и вымаливать у владыки Эштра прощение. Возможно, он смилостивится и простит своему жрецу отступничество. Возможно, разрешит оживить дочь… Хотелось на это надеяться. Шансы призрачные, но других вариантов нет.