"Фантастика 2024-119".Компиляция. Книги 1-19 (СИ). Страница 481
Клим вдруг с ужасом почувствовал, как к горлу из недр желудка начал подбираться отвратительный ком. Этого ещё не хватало! Он мельком оглянулся на вахтенных. Кажется, им к таким качелям не привыкать. Раскачиваясь и приседая, они подстраиваются под сумасшедший ритм и, слившись лицом с биноклями, как ни в чём не бывало водят головами в капюшонах вдоль горизонта. Штурман ещё умудряется подставить под ветер анемометр. Измеряющие полушария тут же бешено раскручиваются, исчезая из вида.
– Тридцать три! – кричит Хартманн, склонившись над циферблатом прибора, и сразу прячет его под плащ.
Пытка эта бесконечна! Она поглощает ощущение времени. С трудом соображая, Клим поднимает бинокль, ничего не видя, смотрит в безнадёжную мглу, но большего от него и не требуется. Со стороны он как все. Но будь проклят этот бинокль, оттягивающий руки, как пудовая гиря! Какой от него толк, если стёкла постоянно залиты водой? Нескончаемые волны идут и идут, и нет этому безумию конца и края. Субмарина стонет антеннами, и мучиться ей в этом аду вечно. А вместе с ней и Климу! Пожизненно прикованным к рубке, как Прометей к скале. Мука эта нескончаема! Время обходит её стороной! Смирись и страдай. В голове вата, в глазах туман и чёрные круги, суставы ломит, в желудке буря, во рту горечь полыни. Вода бьёт в спину, и Клим не сразу соображает, что это уже вовсе и не вода, а рука штурмана.
– Давай вниз! – показывает тот на люк.
И только тогда Клим понимает – вахте конец! Он выстоял. На непослушных ногах Клим пытается нащупать трап, но обрушивается в рубку с потоком воды и, как мешок с картофелем, безвольно скатывается в центральный пост. Ожидающие своей очереди моряки четвёртой вахты расступаются, глядят на него с сочувствием, а едва узнаваемый из-под капюшона голос боцмана спрашивает:
– Как там?
– Как в кастрюле Мартина… – шепчет Клим и отползает с прохода, потому что сверху уже грохочут чьи-то ноги.
Рикен с пониманием кивает и, стряхнув с капюшона воду, указывает в сторону камбуза.
– У него сегодня отличный чай. Упейся, пока не оклемаешься. А ещё лучше лимон без сахара.
Кто-то помогает Климу стянуть мокрую робу, протягивает махровое полотенце, руки в тельняшке подают кружку с клубящемся паром. Но он так вымотался, что не различает лиц. Непослушными руками Клим поднимает кружку и делает глоток, но тут же отставляет, чувствуя, что не удержит. Затем он увидал люк и, как кукла на шарнирах, протиснулся в соседний отсек. Здесь был совершенно другой мир. В жилом кубрике старшинского состава царила безмятежная обстановка домашнего уюта и яростной игры в карты. Механики против «сборной солянки» из носовых отсеков. Сверху из коек выглядывают болельщики, игроки – вдоль разложенных в проходе столов. Вайс проигрывал и, пытаясь спастись от поражения, незаметным движением ударил снизу коленом по складному столу, и тот тут же упал под койку.
– Ну вот! – он с деланым возмущением отшвырнул ботинком карты. – Как я теперь вспомню, что у меня было? Дирк, ты брыкаешься копытами, как бодливая корова. Как с тобой можно играть?
– Ну ты жук! – поднялся торпедист Дирк. – Все видели, как этот жлоб пнул стол?
– Пнул! – подняли крик его болельщики.
– Качка! – заревели в ответ механики. – Торпедисты виноваты!
Заметив Клима, Вайс вдруг поднял руку, требуя тишины.
– Всем заткнуться! Давайте лучше поприветствуем нашего русского. У него сегодня первая внешняя вахта. Чего видел?
– Ничего, – еле слышно огрызнулся Клим.
– Обычное дело, – хмыкнул Вайс. – Эй, дайте ему тазик с водой – пусть смоет соль.
– Чего это кэп начал ставить на внешнюю вахту механиков? – убирая ноги с прохода, пропустил Клима Дирк. – Сигард, ты же говорил, что русский – ваш механик?
– Сигнальщик Фальк заболел, я его подменил, – терпеливо ответил Клим.
– Фальк заболел? – не унимался торпедист. – Ну и что? С каких пор командира начал волновать чей-то там насморк? Скажите мне: кто не помнит его слова? Заболел, не можешь нести службу – пять раз застрелись, а лучше столько же утопись, чтобы не возиться с телом! Все болячки остаются на берегу! С чего это вдруг такая забота?
– Верно, – согласился Олаф. – Ещё командир любит говорить: у нас нет больных, есть живые и дохлые. Что-то на него не похоже.
– Я знаю, в чём дело, – ответил с койки радист.
– Ну-ка, ну-ка, Ганс! – оживился Вайс. – Поделись секретами. Ты же у нас лицо, приближённое к командиру.
– Никаких секретов, – не стал отрицать своё особое положение Мюллер. – Просто командир с вождём решили проверить вашего русского. А то ведь болтать много можно, а увидеть – хватит одного раза. Учитывая его подозрительное происхождение, устроили испытание. Достоял – значит, прошёл. Кэп так и сказал – обкатаем русского, потом погрузимся переждать шторм. Так что скоро всё утихнет, хоть поесть без этой качки.
– Тогда понятно. Ломан, быстро выпрыгнул из койки! – прикрикнул на выглядывающего из-за шторки матроса Вайс. – Дай человеку отдохнуть.
Сбросив ботинки, Клим взобрался на ещё тёплый матрац и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Матрац ёрзал под ним из стороны в сторону, повторяя движения раскачивающейся лодки. «Как здесь можно уснуть?» – подумал он, пытаясь прижать матрац к стене.
– Кто знает, что шкварчит на плите у Мартина? – поинтересовались внизу.
– Я знаю, – снова похвастался осведомлённостью радист. – Говяжьи мозги. Консервированные говяжьи мозги. Кажется, он хочет сделать из них жаркое.
– Только не мозги! – взмолился Олаф. – У меня с ними связаны отвратительные кулинарные воспоминания, – он сделал паузу, но никто не стал расспрашивать, что там на него накатило, однако Олафа это ничуть не смутило, и он привычно затянул, гнусавя в нос: – Случилось это у нас с командиром Ваттенбергом ещё в начале войны.
– Да чтоб тебя!.. – застонал Вайс.
– Самоходная баржа, а мы по ней из орудия! – не обратил на него внимания Олаф, и для пущей убедительности прищурил глаза и таинственно простёр руки, как гадалка над магическим шаром. – Представьте, выпустили не больше пяти снарядов, а экипаж тут же на шлюпки и дёру. Тогда мы, раз такое дело, решили посмотреть, чего они везли. Баржа на плаву, и не думает тонуть, мы – на плот и к её борту. Оказалось, ничего интересного – руду она везла. Тогда мы пошли порыться по каютам. Я первым делом на камбуз. Запах вкусный оттуда тянулся. Зашёл, а повсюду сэндвичи валяются. Наш снаряд точно в дверь камбуза угодил. Вокруг дым, бардак, стёкла битые, плита перевёрнутая. Я один сэндвич подобрал, ничего, вкусный, только приправа сверху странная – слизь мутная. Съел ещё один. С собой в карманы прихватил. А потом в углу кока нашёл. От его вида вывернуло меня как жбан с дерьмом. Только тут понял, что на сэндвичах красовались его мозги.
Дым, мозги, баржа – проплывали перед глазами не увязывающиеся в единую картину фрагменты. Клим проваливался в бездну, и ничто не могло остановить его падение. Ни ползающий вдоль койки матрац, ни капающая из трубы над головой вода. Через секунду он уже крепко спал.
Глава шестая
Шторм продолжался ровно три дня. Час в час. Откуда он взял такую точность, Клим не понял, но Шпрингер сказал так уверенно, что он сразу ему поверил. Хотя эти три дня показались месяцем. Всплывали теперь только по ночам, и то наскоро заряжали аккумуляторы, проветривали лодку и снова уходили на глубину. Шпрингер объяснял это тем, что недалеко берега Шотландии. «Когда плыли по поверхности, – поучал он Клима, – то Штарк дежурил у пеленгатора радиосигналов «Наксос», чтобы вовремя засечь работу локатора самолёта или эсминца. Так засечки у него шли отовсюду».
– Сейчас мы пескари, оказавшиеся в кишащем щуками озере, – громко произнёс Шпрингер.
Спорить с ним никто не стал. У Олафа не нашлось подходящего из жизни эпизода, а Сигард – редкий случай – согласился с молодым матросом на все сто процентов.
– У нашего кэпа зудит под хвостом, как у быка на пастбище, – проворчал он, нехотя соглашаясь.