"Фантастика 2023-146". Компиляция. Книги 1-19 (СИ). Страница 727

Вздохнув, старик направился вперед. Хмуро осмотрел оставленные ремонтниками инструменты, небрежно сброшенные среди кустов. Затем дошел до скамейки в самом центре и чуть не запнулся на ровной дорожке. Ну какого ж черта… Почему это здесь опять? Еще же не время — еще же не тот день!

На скамейке стояла аккуратная светлая коробка с прикрепленной сверху запиской, адресата которой пожилой мужчина знал и не читая. И вот так каждый год — правда, обычно письма, а не коробки. Неужели мессир Павловский не мог выбрать другой способ для своей личной корреспонденции? Несколько мгновений старик мрачно рассматривал посылку. Можно, конечно, проигнорировать, взять и выбросить, можно позвонить в Синод, но мессир Павловский бы очень рассердился — тот, прежний. Да и новый, судя по слухам, за такое бы не похвалил. И если уж совсем честно, прикасаться к этой находке было страшно.

В очередной раз вздохнув, смотритель вытащил из кармана смартфон. По крайней мере, коробка, а не люлька с младенцем, которую он здесь нашел двадцать два года назад. Как же он временами ненавидел свою работу.

— Мессир Павловский, — прохрипел старик, когда на той стороне приняли вызов, — извините, если отрываю, но я смотритель Летнего сада, и, в общем, тут такое дело…

Закончив разговор со смотрителем, я сразу направился к машине — не терпелось взглянуть, что же он такое нашел. Глеб, собиравшийся в клуб, тоже сдвинул планы и вызвался со мной.

— Обожаю подарки, — заявил он, заводя двигатель.

Ну, подарки — это громко сказано. Обычно мне там ничего не перепадало. Каждый год, когда я еще жил в столице, в день моего рождения у нас с отцом была одна странная традиция. После заката, когда Летний сад закрывался для посетителей, он приводил меня туда. Смотритель со вздохом открывал нам ворота — а какие у него были варианты? — и пока я бегал среди пустых аллей, отец обходил одну и на скамейке всегда находил какой-то конверт и тут же его прятал.

— А что там? — спрашивал я.

— Не для тебя, — лаконично отрезал он.

Однажды, когда я был постарше — в последний год перед смертью деда, — я таки добежал до скамейки первым и схватил конверт. На белоснежной бумаге аккуратным почерком было выведено «для Константина Павловского». Но стоило мне попытаться развернуть письмо, как быстрым шагом подошел отец, дал мне по рукам и отобрал конверт.

— Не для тебя, — привычно заявил он.

— Но там написано мое имя.

— Не для тебя, — повторил отец и спрятал послание к себе.

И ни одно из этих писем, к слову говоря, в ящике его стола я не нашел. Сжег он их, выбросил, порвал? Ну, конечно, зачем хранить — они же все были адресованы не ему, а мне. А единственное ему, написанное тем же почерком — то самое, где некая М просила его позаботиться о сыне, — он отдал на хранение барону Ольховскому.

Однако странно, что смотритель позвонил сейчас — до дня рождения еще пара недель.

Проехав по Невскому проспекту, мы обогнули сверкающее в темноте силовое поле Зимнего дворца и наконец припарковались неподалеку от Летнего сада. Смотритель, благообразный старичок с клиновидной бородкой, без лишних вопросов, лишь взглянув на мою печатку, отворил нам ворота и с явным облегчением пропустил на территорию. Сообщив, что посылку трогать не рискнул, он остался в своей сторожке, мы же с Глебом отправились на нужную аллею, которую я отлично помнил.

Вокруг было темно, тихо и пусто — лишь статуи светлыми пятнами выделялись среди густой зелени. На скамейке в самом центре обнаружилась довольно вместительная светлая коробка, к которой сверху была прикреплена записка «для мессира Павловского». Правда, текст был напечатан, а не написан от руки. Но кто знает, какие у них там завелись традиции, пока я столько лет жил в деревне.

На вес находка оказалась очень легкой — по ощущениям, вообще пустой. Оторвав записку и полосу скотча, я развернул картонные створки, и, словно в нетерпении, из коробки вырвался черный воздушный шарик и полетел в темное небо, стремительно сливаясь с ним. В тот же миг за спиной раздался сухой зловещий скрежет — и мраморная статуя, как оживший голем, сошла прямо к нам с постамента. А затем с диким скрежетом еще одна и еще — и так по всей аллее, пока не спустились все. Следом эти произведения античного искусства удивительно прытко для тех, кто только научился ходить, направились к нам, отрезая от выхода своими массивными телами и глядя пустыми глазницами.

— Чего им надо? — озадачился рядом Глеб.

А что может быть надо куску мрамора? Ровно то, что надо тем, кто его оживил. Приглядевшись, я различил россыпь темных точек на белоснежных туловищах, руках и ногах, въевшихся в них как черная плесень. Фигуры оказались густо измазаны анаморфами, которые, похоже, пропитали статуи до самых каркасов, оживив безжизненную мраморную плоть. А ведь анаморфы — это вообще-то недешево. Это ж как меня надо не любить, чтобы столько на меня потратить? Я даже немного польщен.

Памятники культуры двигались как гопники гурьбой. Куда ни поверни, они были повсюду, окружая нас в кольцом. Один раскинул мраморные объятия, другой занес для удара мраморную руку — я бы даже не удивился, если б третий попросил закурить.

— А знаешь, что самое ироничное? — я повернулся к другу.

— И что? — отозвался он, подхватывая очень кстати брошенный ремонтниками лом.

— Что мы и правда хотим каждый раз по-хорошему, а выходит как обычно.

— Знаете, господа, — сверкал бляхой на груди знакомый полицейский, — вот смотрю на вас и думаю, что надо ввести такой термин в закон, как столицевредители. Это те, кто занимаются столицевредительством, — любезно пояснил он. — Как вы. Летний сад-то чем вам не угодил? Такое красивое место. Было…

Вопрос был скорее риторический, так что мы просто отряхнули с рукавов мраморную крошку — прямо на пол уже ставшего родным полицейского участка на Миллионной улице, куда нас доставили сразу после того, как проблема была устранена. В буквальном смысле — вместе с ее носителями, чьи отбитые останки теперь разбросаны по всей аллее.

— Камня на камне не оставили, — сокрушался полицейский.

«Ну вообще, там пара камней осталась, — ухмыльнулся мой полудурок. — Пьедесталы как минимум на месте.»

Оставалось только позавидовать тупости тех, кто думал, что какими-то статуями можно убить меня. Я толком и Темнотой не пользовался — хватило простых мускульных усилий. С работой мессира даже спортзал не нужен, чтобы держать себя в форме.

— Конечно, статуи к вам полезли, — смаковал глава участка. — Почти три века стояли спокойно, а вот к вам взяли и полезли. Наверно, поняли, какие вы особенные… Что дальше, Медный всадник за вами погонится? Тоже ему башку отобьете?

Что-то подсказывало, что с Медным всадником простым ломом не справиться — там как минимум нужна паяльная лампа.

Взгляд упал на часы, висящие над входной дверью участка — дальше коридора нас сегодня не пригласили.

— В камеру я вас не поведу, — заявил полицейский, — все равно вас как всегда придется скоро выпускать. И в кабинет к себе не поведу — испачкаете, а потом за вами мыть. Так что мы просто постоим здесь, дождемся, когда вас кто-нибудь в очередной раз вытащит, и поедете дальше. Еще что-нибудь крушить…

Время уже близилось к полуночи. По Летнему саду сейчас наверняка расхаживают отряды Синода, вылавливая среди раскрошенных тел остатки анаморфов. Мы же до выяснения всех обстоятельств застряли в обители закона и порядка — хотя скучающая мина главы этой обители как бы намекала, что застрял тут скорее он. И на самом деле очень радовался новой встрече с нами — это ж сколько поводов похохмить.

— В столице же столько красивых мест и столько полицейских участков, — не останавливал он свой стендап. — Будьте любезны, выберите в следующий раз что-нибудь подальше от меня… А может, вообще в отпуск съездите?

Где-то посреди этой увлекательной речи у него зазвонил смартфон, и, судя по отголоскам беседы, на том конце подтвердили, что в статуях реально были анаморфы.