American’eц
(Жизнь и удивительные приключения авантюриста графа Фёдора Ивановича Толстого). Страница 76
Граф был раздосадован своей наивностью, но не сомневался, что деньги удастся легко собрать. Однако все те, кто ещё вчера мечтали видеть его своим гостем и назывались друзьями, не выразили готовности ссудить Фёдора Ивановича: слишком велик был долг. Вместе с Фёдором Петровичем граф объездил весь Петербург — без пользы.
— И что же теперь? — спросил кузен.
— Известно, что, — ответил Фёдор Иванович. — Пропишут на чёрной доске как подлеца, не заплатившего долг чести, и ославят на всю столицу… Бесчестный подлец граф Толстой Фёдор Иванович — каково звучит?!
Помочь избежать позора могла теперь одна только смерть, а потому граф с обычной своей решительностью принялся подводить итог жизни. Он отправил домой кузена и послал порученца за сыскарём, отряженным на поиски Пашеньки. В составлении прощальных писем Фёдор Иванович скоротал ночь. Сыскарь явился под утро — удивлённый, ведь до истечения срока поисков по уговору с графом оставалась у него ещё неделя.
— Всё переменилось, любезный, — сказал Фёдор Иванович. — Нет у тебя недели, и у меня нет даже одного дня. Как, порадуешь? Или напрасно я надеялся?
Выходило, что напрасно: Пашенькиных следов обнаружить не удалось. Что ж… Граф прогнал никчёмного сыскаря и бросил в камин все письма, что успел написать за ночь: кому в самом деле надо что-то сказать — тем Фёдор Петрович скажет. Был в целом свете лишь один человек, действительно близкий. Пашенька, любовь его главная, которую занозой носил он в сердце; память о которой не дала ему сгинуть в далёких краях… Вот с кем увидеться бы хоть минуточку напоследок! А раз не найти её, не поговорить с ней — к чему все остальные слова? Пусть горят синим пламенем.
Письма корчились в огне. За окнами светало. Граф выложил на стол тяжёлый плоский ящик, щёлкнул замками и откинул крышку. Внутри на бархатных ложах, изогнувшись серебристыми рыбами, удобно устроилась пара пистолетов. Фёдор Иванович вытащил один, привычно вскинул и прицелился. Вот ведь игра фортуны! Спасая кузена, из этого «лепажа» он позапрошлой ночью свалил индюка-британца, и до того — метким выстрелом короля Тапегу спас. А теперь из него же придётся прострелить себе голову, в которой крутятся обрывки воспоминаний последних лет…
…или сердце, в котором занозой по-прежнему сидит — Пашенька. Глядя в глаза её на портрете, граф принялся снаряжать смертельное оружие.
Он действовал не спеша. Через тонкий носик пороховницы насыпал в ствол пороху и утрамбовал его хорошенько. Тяжёлую пулю — свинцовый шарик размером с вишню — Фёдор Иванович задумчиво рассмотрел и покатал в пальцах, прежде чем забить в ствол: этой вишенке предстояло оборвать его земное существование.
Курок сочно щёлкнул пружиной, вставая на предохранительный взвод. Фёдор Иванович проверил, плотно ли укреплён кремень, прочистил затравочное отверстие и окончил последние приготовления. Теперь курок стоял на боевом взводе. Граф ещё раз глянул на Пашенькин портрет, на часы… Куда же всё-таки стрелять, в сердце или в голову? В сердце — или в голову? В сердце — или?
— Ваше сиятельство! — послышался из-за двери голос Стёпки. — Ваше сиятельство, тут к вам это…
Дверь отворилась: Фёдору Ивановичу не пришло в голову запереть замок — отвык, должно быть, за время скитаний. Стёпка втолкнул в комнату крестьянского мальчишку лет десяти в рубашке навыпуск и коротких портках. Тот исподлобья глядел на графа, переминаясь на грязных босых ногах и придерживая обеими руками у живота что-то спрятанное под рубашкой.
Фёдор Иванович поднял на вошедших пистолет.
— Вон пошли отсюда оба! — рявкнул он таким жутким голосом, что Стёпка шарахнулся обратно в коридор, а мальчишка вжал голову в плечи и заплакал. По его штанине поползло мокрое пятно.
— Вон, я сказал! — повторил граф, в кои-то веки будучи не в силах совладать с лицом: его сводило непреодолимой нервной судорогой.
Насмерть перепуганный мальчик выбежал прочь из комнаты, бросив на пол ношу, которую прятал под рубашкой. Фёдор Иванович опустил глаза — перед ним лежала цветастая шаль, завязанная в узел размером с хорошую дыню.
Цветастая шаль. Цыганская.
Сердце графа ёкнуло. Он схватил увесистый узел и попытался его развязать. Пистолет мешал — и полетел на стол. Фёдора Ивановича обуяло неистовство: он зубами грыз концы платка, словно замёрзшие верёвки на Алеутских островах. Наконец, узел поддался, и на стол из развёрнутой шали хлынули монеты, кольца, часы, цепочки, перевязанные лентами пачки ассигнаций…
Даже беглый взгляд на внезапное богатство говорил, что его с лихвой хватит на уплату карточного долга. И среди прочего золота лежала драгоценная подвеска, которую три года назад граф подарил Пашеньке. Заморский зверь армадилло, каменьями усыпанный…
Мальчишка семенил по Фонтанке в сторону Невского проспекта и не успел уйти далеко — Фёдор Иванович бегом скоро его нагнал. В ранний час народу на набережной почти не было.
— Стой! — крикнул граф. — А ну, стой, кому говорю!
Мальчишка обернулся, заверещал в голос и пустился бежать. Ужас прибавлял ему сил — пожалуй, он сумел бы уйти от графа, но с одинокой встречной телеги спрыгнул какой-то мужик и выставил ногу. Мальчишка кувыркнулся в лужу.
— Украл чего, ваше благородие? — спросил мужик у подбежавшего Фёдора Ивановича…
…который с ходу сшиб его наземь, а мальчишку подхватил, поставил на ноги — мокрого, грязного, дрожащего — и прижал к себе, стал по слипшимся волосам неловко гладить.
— Не бойся, дурачок, — приговаривал он. — Чего ты боишься? Не бойся… — Граф опустился на колени и спросил, заглядывая ребёнку в глаза: — Узелок… Узелок цыганский ты где взял? Кто тебя послал?
Сонный извозчик у Аничкова моста был немало удивлён, когда в его пролётку забрался молодой дворянин в грязной исподней рубашке и мокрых штанах, тянувший за руку чумазого зарёванного крестьянского мальчика.
— Гони что есть духу! — скомандовал Фёдор Иванович извозчику. — Тройную цену плачу. Гони!
Путь их лежал дальше вдоль Фонтанки, в предместье Петербурга, по старинке именуемое Коломной. В тамошнем сонном краю нанимали жильё мелкие чиновники, компанию которым составляли бедные дворяне из провинции. А большей частью селились в Коломне работники галерной верфи, служители Адмиралтейства да ремесленники.
Мальчишка, шмыгая носом, показывал дорогу к одной из ремесленных мастерских у берега реки Пряжки.
— Вон там, барин, — он ткнул пальцем в облупленный дом, показавшийся за яблоневым садом. — Только вы сами туда идите.
— А ты что же? — спросил Фёдор Иванович.
— Боязно мне. — Мальчишка утёр чумазое лицо и снова шмыгнул носом. — У неё знаете, глаз какой? Боязно. Серчать она будет, что я вас привёл.
Граф с усмешкой потрепал его по высохшим вихрам.
— Ничего… Небось, не будет.
Фёдор Иванович увидел Пашеньку сразу, как вошёл в мастерскую: сидела она особняком от прочих вышивальщиц…
…и смотрелась ещё краше, чем три года назад. Пуще прежнего расцвела, округлилась, в сок вошла восемнадцатилетний. Только волосы густые уже не струились по её плечам, как на портрете, — кудри были собраны в высокую кичку на макушке и перевязаны цветастой лентой. Но наряду цыганскому Пашенька не изменила.
Вышивальщицы дружно подняли глаза от работы и разглядывали перепачканного широкоплечего молодца с огромными бакенбардами, ставшего в дверях. Пашенька воткнула иголку в канву, отложила пяльцы и молча прошла мимо Фёдора Ивановича из мастерской, обмахнув его башмаки пёстрыми юбками. Граф двинулся следом.
В трёх десятках шагов от дома Пашенька обернулась.
— Зачем приехал, барорай?
Лицо её было спокойно. Фёдор Иванович хотел подойти ближе, но цыганка властным жестом заставила его остановиться, выставив перед собой растопыренную пятерню. Граф послушно замер, помолчал и спросил:
— Откуда у тебя столько денег?
— Это твои деньги. Ты приносил, я прибирала. Мне чужого не надо.
— Разве я тебе чужой?
— Ты сам так решил, когда уехал, со мной не простился.