Нити жизни (СИ). Страница 30

Мой отец, стремившийся взять от жизни многое, после девяти лет брака изменил моей матери. Просто исчез, не оставив ни письма, ни записки, ни хотя бы клочка — ничего. В один из вечеров не вернулся домой. Мне тогда и восьми лет не стукнуло, а что говорить о сестре — ей было пять. Одна, с двумя детьми на руках, в полной неизвестности. Что испытывала моя мать, я могла только догадываться. Мне было не постичь её чувств, мук и переживаний.

Это тоже любовь или какая-то её неотъемлемая часть? И почему эта старая боль до сих пор живет во мне и при каждой возможности начинает кровоточить и жечь мне душу? Нахлынет и ощущается, как горечь во рту от перца, случайно попавшего вместе с ложкой супа. А вам доводилось испытывать похожее? Спросите себя и вы получите ответ. Подобные воспоминания всегда колкие и их невозможно стереть, они пробираются в глубину твоей души, закрадываются в самые дальние уголки памяти и прорастают, как семечки. И от них не избавиться, не скосить, не вырубить — они как нашествие саранчи на поля, пожирают нас из года в год, — медленно, исподтишка.

Мама старалась скрывать свои страдания, понимая, что не должна перекладывать на наши плечи груз своего несчастья. «Командировка!» — вот так, одним словом, с выдавленной улыбкой, мать объяснила это моей младшей сестренке, предполагалось, что и мне, но я уже знала, что это ложь. Мне не забыть бессонных ночей, заплаканных глаз, бесконечных звонков в больницы, морги, обивания порогов милиции с заявлениями на розыск и череда поездок на опознание.

— Человек пропал, а вы ничего не хотите делать! — кричала моя мать в телефон в очередной раз, разговаривая с дежурным на посту.

— Трое суток, мадам, трое суток, — отвечал механический голос, словно зачитывая стишок.

Они прошли: на работе он так и не появился, ни у друзей, ни у знакомых. Заявление приняли. Прошло две недели, а новостей так и не было. Мама продолжала ходить, как опущенная в воду, впав в меланхолию, со всем забросив нас, тогда к нам и приехала бабушка, взяв всю хозяйственную работу на себя. Но все равно, холодом и запустением веяло отовсюду, казалось, у нас затушили жизненную свечу. Мама позабыла о себе и буквально жила возле телефона, судорожно вздрагивая каждый раз, когда от него раздавался малейший треск. Хуже всего было, когда ошибались номером, ведь после — она ревела каждый раз. Мне так хотелось сделать хоть что-то, но что? Перегрызть шнур, утопить его в ванной, сбросить с балкона?! И вот, в очередной такой звонок, голос в трубке попросил приехать на опознание — мол, где-то в депо электричек было найдено, похожее под описание, тело. У мамы случился срыв. В ту ночь я нашла её на кухне толи плачущей, толи смеющейся, но как-то не естественно — отрывисто, наигранно. Словно, это была не она, а кто-то в её облике потешался над ней. Она сидела на кафельном полу в окружении пустых бутылок, вытряхнутых фотоальбомов, а на полке буфета, выделенной под телевизор — крутились записи с их свадьбы. Звук разъедал пространство, как кислота. Сделав глоток чего-то пузыристого, она заметила меня:

— Иди спать, детка, — сказала она, кажется, улыбнувшись, — мама в порядке! Но это было не так, в туже минуту её вырвало. Я вскрикнула, испугавшись, и тут же, пулей полетела будить бабушку. Мне приказали сидеть в комнате и не выходить, а также не пускать сестру, но этого и не требовалось — она продолжала крепко спать. А я слушать крики, которые стихли лишь под утро. Позже мне тоже никто ничего не объяснил, просто собрались и уехали.

— Двое кроликов остаются дома, — ласково сказала бабушка и захлопнула дверь.

Я посадила сестру завтракать. А сама ушла в ванную, задвинула задвижку, включила воду и разрыдалась. В школу в тот день мы не пошли.

В обед они вернулись, мамино лицо ничто не выражало, я испугалась, но бабушка покачала головой и, поцеловав меня в лоб, погладила по голове и повела маму в спальню. Вечером мы ужинали все вместе, ну, почти все…

Прошло три месяца, кажется, мы привыкли к жизни без отца, только Алина стала чаще спрашивать про папу: «мол, скучаю я, где он, ну где же… где?». «В командировке», — повторяла мама, украдкой смахивая выступающие слезы. И снова запиралась в спальне. А потом от нас уехала бабушка, сказав: «берегите маму». Я не поняла почему, но это помогло — мама пришла в себя. Смех и улыбки снова стали гулять в нашем мирке. И вот однажды утром раздался столь долгожданный звонок. Мама подошла и посмотрела на телефон, словно решала — отвечать или нет, а он продолжал звонить, наполняя пространство раздражающими, угнетающими и неизбежными звуками. И вот она ответила — на том конце прозвучал голос отца. Я подошла ближе и прижалась к маме. Она всё поняла, что я знаю, что не был он ни в какой выдуманной командировке, но и где был, тоже.

— Ты жив? — спросила она.

— Жив, — глухо отозвался голос.

Повисла тишина, мама сглатывала слёзы.

— Домой вернешься? — наконец спросила она.

— Вернусь, — ответил он. Мне послышалось, что я услышала всхлипы.

— Тогда, на вечер твои любимые сырники с изюмом, да? — голос мамы прозвучал, словно она освободилась от мрака.

— Буду благодарен, — ответил отец.

— Тогда… до вечера? — с дрожью в голосе изрекла мать.

— Да.

Трубка опустилась на аппарат, руки быстро вытерли слезы, меня одарили улыбкой со словами:

— Папа будет вечером, обрадуешь сестренку?

— Да, — сказала я и ушла. Я поняла, что она захочет побыть одна.

Рассказав о приезде папы сестре, тут же попала в водоворот чумовых детских эмоций. Все и сразу.

— Папа! Папа! Папа приедет! — кричала она, прыгала, крутилась, вертелась и цеплялась за меня, вовлекая в свою чехарду. Радость переполняла её. — Как думаешь, а он привезет нам что-нибудь? — не унималась она. — Он всегда нам что-то дарил, как на Новый год — целый мешок конфет, а ту фарфоровую куклу на твой день рождения, а мой кукольный домик… помнишь, помнишь?! — шумела она. К тому моменту у меня уже болела голова, я далеко не разделяла её радости.

Что-то во мне оборвалось и исчезло. Беззвучно, неожиданно и навсегда. Может быть, любовь к собственному отцу?

Вечером того же дня, брякнувший дверной звонок не обрадовал меня, а напугал — на пороге стоял отец. Вроде, всё такой же, каким я его запомнила в день исчезновения и в тоже время, какой-то другой. Я ощущала в нем что-то такое, что отталкивало меня. И когда мама сказала: «обнимите папу», то сестра влетела в его объятия, как самолет с взлетной полосы, я же и шагу сделать не смогла. Мои ноги, словно вросли корнями в паркет, намертво пригвоздив меня к нему. Я стояла с выражением куклы и хлопала глазами. На лице мамы промелькнуло что-то тревожное.

— Ну же, солнышко?! — позвала она меня, но я не отреагировала. Она неосознанно потянулась ко мне, но не успела — это сделал отец. Присел на корточки и, уставившись в мои глаза, спросил:

— Ты не рада меня видеть?

Я молчала, обдумывая, изменит ли мой ответ что-то или нет. Решила, что нет, высказалась:

— Я не знаю… — сразу добавив: — нет. Прямолинейность — мой конек, если бить, то сразу между глаз, прямиком в цель.

— Понимаю, — отозвался отец и сглотнул, как будто в горле застряло что-то большое и затрудняющее говорить.

В этот момент, сестра, как единорог, врезалась в меня лбом.

— Фу, ты бука! — скривилась она, охарактеризовав меня и показав язык, прижалась к папиной ноге. Он взял её на ручки, и мы прошли за стол. За трапезой на кухне все молчали, кроме, конечно, неугомонного мелкого создания с косичками, которое то и дело размахивало ложкой то вправо, то влево, уплетая творожные оладьи, когда я только возилась в них. Есть мне не хотелось. После еды мама мыла посуду, сестра требушила свертки с подарками от папочки, а он смотрел на светильник над столом, а я на него. Естественно, опять была тишина. Картина такая, что бери мольберт и маслом пиши. Постановка — раздор в семье.

Позже нас уложили по кроватям, конечно же, соблюдая протокол — чмокнули в лобики, пожелали спокойной ночи, выключили свет и оставили. Сестра, свернувшись калачиком под пуховым одеялом, начала выдыхать посвистывающие звуки, практически по прошествии нескольких минут. Но, следовать ее примеру, я точно не собиралась. Вместо этого, я свесила ноги с кровати, сунула их в тапочки и на цыпочках направилась к двери. Приоткрыла и выбралась из нашей царственной усыпальницы. Проскользила по узкому коридорчику до родительских покоев, откуда слышался шепот, быстро переходящий в гомон на повышенных тонах, который утихал и снова начинался. Догадаться было не сложно — они ругались.