Секрет Юлиана Отступника. Страница 30

Тот медленно кинул. По всей вероятности, он хорошо помнил то время, когда проверка документов была самым обычным делом, потому что извлек из кармана брюк потертый паспорт.

С документом в руке Лэнг вышел на сравнительно прилично освещенное место, ближе к углу собора, но все равно не смог ничего прочесть и вернул паспорт Блюхеру.

— Да, я Лэнг Рейлли. А это, — он указал на возникшую из темноты Герт, — Герт Фукс. Вы не далее как этим вечером разговаривали с ней по телефону.

Блюхер вновь поднес к лицу очки, рассматривая Герт.

— Да, конечно.

Лэнг засунул руки в карманы и заметил, покачав головой:

— Герр Блюхер, подкрадываться в темноте к незнакомым людям может быть опасно для здоровья.

В свою очередь Блюхер, судя по всему, удовлетворенный тем, что увидел, вновь убрал очки в карман.

— Прошу меня извинить. Фрау Фукс…

— Фройляйн, — поправила Герт.

— Фройляйн Фукс сказала мне, где вы остановились. Я решил не откладывать разговор на завтра, позвонил в гостиницу, и мне сказали, что вы ушли обедать. В ресторан я немного опоздал, вы только что ушли. Я постарался вас догнать.

Лэнг и Герт направились обратно в сторону гостиницы; старик шел между ними, то и дело оглядываясь и резко, нервно дергая головой. Лэнгу он казался похожим на мышь, раздумывающую, не зря ли она покинула свою безопасную норку.

— Вы ожидаете еще кого-то, герр Блюхер? — спросил Лэнг.

Тот решительно помотал головой.

— Ожидаю? Нет. Хотя действительно опасаюсь, что здесь может оказаться кто-то еще. Те самые люди, убившие вашего друга Дональда Хаффа.

— И это?..

Старик запахнул свитер, хотя ночь была теплой.

— Не знаю их имен, но можете быть уверены — это кто-то из тех, кому очень не хотелось, чтобы книга Хаффа увидела свет.

Лэнг поймал себя на том, что и сам начал то и дело оглядываться. Все-таки паранойя очень заразна.

— Мне кажется, что своей цели они достигли, так зачем же?..

Блюхер остановился и сказал, глядя в лицо Лэнга:

— Они не хотят, чтобы кто-нибудь знал об их тайне.

Увидев, что гостиница уже недалеко, Лэнг не на шутку обрадовался.

— О какой еще тайне?

— Точно не знаю, но тут есть какая-то связь с исследованиями Хаффа. Я кое-чем ему помогал…

— Герр Блюхер, мы можем посидеть в баре и там все обсудить, — вступила в разговор Герт.

Немец опять покачал головой.

— Нет, там слишком темно.

Ресторан и бар «Рыцарской» гостиницы отличались исключительной мрачностью отделки, казавшейся чрезмерной даже гурманам из высшего общества, питавшим пристрастие к интимной обстановке во время трапезы. Помещение, обставленное старинной мебелью из полированного дерева и освещенное лишь крошечными, слабенькими настольными лампами, больше походило на пещеру, чем на обеденный зал современного отеля.

— В таком случае пойдемте к нам в номер, — предложила Герт. — Там можно удобно сесть и побеседовать.

Через несколько минут все трое расположились в гостиной их номера вокруг невысокого столика, сервированного по заказу кофейником и тремя чашками.

— Так о чем все-таки Дон писал книгу? — спросил Лэнг, наливая кофе.

Герт предложила Блюхеру сахар; тот вскинул руку, отказываясь.

— О военных преступниках, немецких военных преступниках.

— И вы принимали участие в его исследованиях?

Старый немец издал непонятный звук, больше всего походивший на горький смех.

— В исследованиях? Зачем мне исследования? Я же лично знал большинство из них!

— Вы имеете в виду Гиммлера, Геринга и прочих? — осведомился Лэнг.

Блюхер покачал головой.

— Нет-нет. Я говорю о тех, кто остались безнаказанными.

— И вы были с ними знакомы? — не скрывая изумления, переспросил Лэнг.

— О, не сказать, чтобы хорошо. Ведь, когда война закончилась, мне было лишь семь-восемь лет. Это был мой отец. Он работал в газете, подчиненной министерству пропаганды герра Геббельса, встречался с очень многими из этих людей, брал у них интервью для радио или газеты. Всякие предварительные вопросы они часто обсуждали в нашей берлинской квартире. Отец говорил, что я должен присматриваться к ним, что они когда-нибудь станут знаменитостями.

Довольно точное предсказание, разве что со знаком минус.

Профессор уставился в пространство на что-то, видимое только ему одному, и продолжал:

— Эти «знаменитости» и прикончили моего отца. Под конец войны его призвали в фолькстшурм, ополчение из мальчишек и стариков, которое должно было оборонять Берлин от русских. Он ушел с позиций, чтобы убедиться, что мы с матерью и братом благополучно выбрались из города на запад, к союзникам. И за это его по приказу одной из этих самых «знаменитостей» повесили на фонарном столбе, как дезертира.

— Но как получилось, что эти люди избегли наказания? — поинтересовалась Герт.

— Так ведь они были полезны. Как, по-вашему, следовало поступить с человеком, использовавшим рабский труд и создавшим систему оружия, предназначенную для убийства сотен, если не тысяч, гражданских жителей, включая женщин и детей?

— Я считаю, что для такого самое место на скамье подсудимых в Нюрнберге, — ответил Лэнг.

— И для Вернера фон Брауна, руководителя вашей космической программы? Его ракеты «Фау-1» и «Фау-2» обстреливали Лондон. На него трудились евреи, поляки, люди любых национальностей, какие только подворачивались в лагерях, и в конце концов погибали от голода и истощения. И все же он оказался слишком ценным для того, чтобы предать его суду траб… труб…

— Трибунала, — подсказал Лэнг. Он застыл, так и не донеся до рта чашку с кофе. — Вы говорите о том самом фон Брауне, руководившем космической программой США?

Старик кивнул.

— Соревнование насчет того, кто первым достигнет Луны, проходило между немецкими учеными, работавшими на русских, и вашими немецкими учеными. Фон Браун сдался американской армии. Некоторым его сотрудникам повезло меньше. Они попали в руки коммунистов.

Лэнг поставил чашку, не сделав ни глотка.

— А были и другие?

Еще один решительный кивок.

— Были, и много. Ваша разведка…

— УСС [23] , — предположил Лэнг.

— УСС и его наследники вывезли из Германии множество нацистов — тех, кто, по их расчетам, мог бы пригодиться для шпионажа или, напротив, борьбы против русских шпионов. Для этих действий было даже название придумано — «Операция „Скрепка“».

Услышав такую банальную историю, Лэнг не мог сдержать улыбку.

— И вы считаете, что эти старики-нацисты приняли меры, чтобы не позволить Дону распространить о них какие-то сведения?

— Этого быть не может, — поддержала его Герт. — Ведь им сейчас лет по восемьдесят-девяносто. Дона Хаффа не переехали инвалидным креслом и не разбили ему голову клюкой.

Блюхер сделал большой глоток и поставил чашку на стол.

— Была такая организация, «Die Spinne» — «Паук»; она специально занималась вывозом нацистов из Германии. Таких людей, как Борман, личный секретарь Гитлера, или Менгеле, проводивший медицинские эксперименты на живых заключенных в лагерях. Многие уезжали по ватиканским паспортам.

Лэнг взглянул на Герт; он хорошо помнил, как она упоминала эту самую организацию.

— Но вы же не думаете…

— Нет-нет, я вовсе не думаю, что с вашим другом разделалась какая-то нацистская организация. Как совершенно правильно заметила фройляйн Фукс, все старые нацисты либо уже покойники, либо близки к тому. Вероятно, ваш друг добрался до какой-то другой информации, может быть, сам об этом не догадываясь.

Пока что пользы никакой, подумал Лэнг.

— А вы сами… какое отношение ко всему этому имеете лично вы? То есть я понимаю, что благодаря вашему отцу — самое прямое, но с Доном-то вас что свело?

Блюхер вдруг сгорбился, как будто ему на плечи легла огромная тяжесть, и уставился прямо перед собой.

— После войны я окончил школу, поступил в университет — здесь же, в Гейдельберге. Я интересовался историей и получил по ней ученую степень, — он печально улыбнулся. — Я мог и не получить ее. Моя диссертация была посвящена военным преступникам, сумевшим избежать наказания, а это была весьма непопулярная тема. Мне представляется, что я не стал бы доктором философии, если бы в администрации не боялись, что миру станет известно, как они зарубили такое исследование. — Он повернулся и с искренней болью взглянул на Лэнга. — Когда дело касается войны, у немцев пробуждается нечто вроде общенародной амнезии. Тема непопулярна, и я был чуть ли не самым непопулярным преподавателем. К счастью, меня пригласили преподавать в Англию, в Кембридж. Там и прошла большая часть моей академической карьеры.