Собака. Страница 1

Annotation

Книга является продолжением романа "Повелитель дольменов". В ней вы вновь встретитесь с психологом Максимовым и полковником Черниковым. У них новое, загадочное дело. В Ростове и Омске жестоким образом заколоты молодые люди. В богатом Краснодарском доме найден труп молодого бизнесмена, убитого похожим способом.. Все жертвы друзья. Черников, зовет на помощь друга. Войдя в дом, Максимов сразу понимает где искать убийцу. Это история мести. История девушки, чья психика была расщеплена детскими травмами, превращает ее в безжалостную мстительницу, в то время как сломленный собственным горем криминальный профайлер ведет охоту на неуловимого убийцу, не подозревая, что ищет свое собственное отражение.

Алексей Чеслов

Сортавала. Август 2026-го года.

Июль 2026-го года. Максимов

Карелия. Ладога. Остров. Август 2026-го года.

Краснодарский край. Детский оздоровительный лагерь. Июнь 2015-го года.

Поезд «Санкт Петербург – Хелюля». Август 2026-го года.

Краснодар. Июль 2026-го года. Максимов.

Поезд «Санкт Петербург – Хелюля». Август 2026-го года.

Киселёвск. Октябрь 2001-го года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Алексей Чеслов

Собака

Сортавала. Август 2026-го года.

− Почему папа выбрал маму? – Тихо прошептала она и продолжила. − Я долго размышляла на эту тему и ответа так и не нашла. Мама была невысокая, аккуратная, ладная. Небольшая, вечно юношеская грудь, сияющие глаза, точеная фигурка. Папа – огромный, сутулый, угловатый, с крепкими добрыми руками и неуклюжими ногами-ходулями. Она была красивая, он заурядным. Обычная семья. Отец безумно меня любил, мать так же безумно ненавидела. Родила, как будто избавилась от смертельного заболевания: исторгла из себя, выскребла, как злокачественную опухоль. Соседская тетка Розалия, когда ее привезли из областного онкологического центра умирать домой, рассказывала мне, что мама тяжело ходила. Беременность ей давалась мучительно.

Я любила приходить к соседке и сидеть у кровати. Розалия пахла больницей, прокисшим молоком и гниющим мясом. Ее пальцы жили как будто отдельно от умирающего тела: целыми днями напролет она плела коврики из тряпья, распустив его на лоскуты, и рассказывала, вспоминая свою жизнь и жизни близких, соседей и друзей. Она погружалась в воспоминания о детстве, потом засыпала на ходу. При этом ее шустрые пальцы не прекращали плетения. Немного подремав, она открывала глаза и продолжала рассказ, меняя тему. Ее губы тряслись, растягиваясь в тонкий горизонт, тут же болезненно отекая; они как будто сползали с ее лица, превращались в малюсенькую дырочку, из которой доносился хрип и свист. Это была музыка смерти.

Розалия рассказывала, что однажды, когда она была маленькой девочкой, ее бабка топила котят. Светило солнце. Кошка лежала на крыльце в углу, а бабка, поставив перед ней небольшую деревянную скамеечку, подкладывала под кошку морщинистую ладонь и ожидала. Когда на свет появлялся мокрый слепой котенок, она хватала его и бросала в ведро с водой, тут же прикрывая свой грех эмалированной крышкой с нарисованными на ней грибами. Грибы были красивыми: толстые белые ножки и оранжевые коренастые шляпки. Розалия стояла перед ведром и, сложив на груди ладошки, раскачивалась и, плача, умоляла бабушку: «Хотя бы этого, бабулечка, хотя бы этого давай оставим в живых». Но морщинистые руки вытаскивали и отправляли новорожденных котят под крышку с грибами. Тогда маленькая Розалия выхватила одного котенка и пустилась наутек. Она прижала мокрое существо к себе со всей силы и унеслась далеко в лес, а когда остановилась, поняла, что котенок умер. Она заплакала и сказала ему: «Ты просто смотрел туда, куда смотрят все слепые – прямо сквозь всё. Сквозь меня, сквозь забор, сквозь небо. Мне папа говорил, что бог везде. В каждой букашке и в каждой дождинке. А мама говорила, что он в добром сердце. Я тогда заглянула под крышку ведра, куда тебя закинула бабушка. Там было пусто. Только вода и смерть. И никакого бога».

Закончив вспоминать детство, Розалия начинала качать головой:

«Странно. Вокруг полно невидимых смертей. Папа говорил, что мир усыпан трупами, просто мы их не замечаем, пока сами не столкнёмся. Вот и я не замечала. А теперь вижу. Вижу, как жизнь уходит из меня. Она не уходит куда-то. Она просто гаснет, как лампочка. И никто не придёт её чинить».

Потом она откладывала в сторону готовый коврик и бралась за новый.

«Раньше я думала, что смерть – это когда лежишь и смотришь в небо. А она, оказывается, бывает вот такая. Маленькая. Как будто ты живая, молодая. Бессмертная. Но в один миг в тебе ломается что-то. Вот и всё. И твое сильное дыхание теперь как шёпот. И ты уходишь туда, где темно и тихо. Я умру, деточка, и ты умрешь, и все, кого ты знаешь, тоже умрут. Только умирая, ты должна что-то оставить в своем сердце, то, что можно забрать навсегда с собой. Я бы никогда не хотела знать, что под самыми красивыми нарисованными грибами иногда прячется пустое ведро с мертвой водой. И бога там нет. Есть только мы. На минуточку. Пока ты ещё здесь. И тащить с собой это я не хочу… но придется и это тащить».

Я никогда не прерывала ее, каждый раз слушая внимательно. Я входила в комнату, где она лежала, и Розалия встречала меня всегда одной и той же фразой. Она осторожно приподнималась на локтях и говорила:

«Каля-маля, вчера была, сегодня опять пришла».

Я не знала, что это значит, и не спрашивала. Я улыбалась, проходила к ней и, поцеловав в желтую от болезни восковую холодную щеку, усаживалась рядом прямо на плетеный прикроватный коврик. Я гладила ее ноги и слушала.

«Твоя мама ходила тяжело. Ее лицо было зеленого цвета, руки тряслись, а ноги подкашивались. Ее рвало по любому поводу, будь то случайно залетевший в наш двор запах свежей выпечки или одеколон, которым любил обливаться по утрам твой отец. Она тут же сгибалась пополам, как сломанная ветром тростина, и исторгала из себя желчь и кислоту. Однажды твоя мама забралась по пожарной лестнице до второго этажа и спрыгнула вниз, в надежде, что ты выскочишь из нее, как дурная пуля. Но ты вцепилась в ее внутреннее мясо своими сильными ручками. Потом она подолгу лежала в горячей воде, пытаясь сварить тебя заживо. Пила воду с йодом и травилась уксусом. Она выдавливала тебя из себя, но ты вцепилась в ее нутро, не желая умирать».

Мать била себя в живот кулаками и высказывала отцу, что весьма сожалеет о своем замужестве и беременности. Что все это подвело черту под ее прежней жизнью, которая была привлекательнее нынешней. Она жаловалась отцу, что могла идти куда желает и иметь любовные отношения с кем захочет. Она с легкостью знакомилась на дискотеке с каким-нибудь заезжим морячком и с такой же бессовестной легкостью проводила с ним ночь. Она тягостно вспоминала те сладостные денечки и считала, что замужеством ее не иначе как прокляли.

Розалия гладила меня по голове живыми руками. Встречая мою мать, она качала головой и внушала ей, что беременность – это не болезнь и не порча, а милость Аллаха. Мать яростно хохотала ей в лицо и вопрошала о том, мол, где Розалия видит своего Аллаха, если все вокруг заплыло дерьмом. «Люди, – говорила мать, – обнаглевшие свиньи. Колбаса в магазине из туалетной бумаги, картошка в овощном гнилая, а вода в кране вонючая». И где между всем этим Аллах, она не видит.

Розалия жалела ее: если она не видит вокруг себя Бога, значит, она умалишённая. И в таком случае ей нужен Муршид – всезнающий и всеблагой учитель, наставляющий на путь истины.

Позже о важности Муршида в жизни каждого человека Розалия рассказывала и мне. Я не спорила, но она, будучи мудрой, хоть и умирающей женщиной, пыталась донести до меня простые истины. Она объясняла, что я должна простить свою маму и не сметь ее ненавидеть. Она поведала ветхозаветную историю Иосифа и его братьев. Я до сих пор ее помню: Иосиф, проданный братьями в рабство, ставший правителем Египта, прощает их и видит в этом Божий промысел. В том был высший урок всепрощения и веры в то, что Бог может обратить зло во благо.