Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ). Страница 1

Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии

Глава 1

Содрогнулось поле от грохота, расцвело чёрными фонтанами земли, ощетинилось штыками прущих в атаку цепей пехоты. Зелёные фуражки рассыпались от горизонта до горизонта. Сапоги топтали живой, некошеный луг, усеянный цветами, и серые пятна шрапнели вспыхивали в чистоте тихого неба.

Он очнулся в пыли и дыму на примятой траве. Голова звенела, словно после тяжёлого удара, ватное тело двигалось с трудом, глаза смотрели в синюю высь помутневшим взором. Шум боя тут же обрушился на него невыносимым грохотом, сквозь который прорывались человеческие голоса — окрики офицеров и вопли раненых. А земля гудела и вздрагивала, словно кто-то долбил по ней гигантским молотом.

Пальцы вцепились в почву. Он попытался подняться — удалось не сразу. А когда всё-таки оторвал своё отяжелевшее тело от земли, то увидел, как слева и справа двигались люди в зелёных рубахах и фуражках, нагруженные шинельными скатками, сумками и винтовками. Солдаты шли рассыпным строем — быстро, торопливо, обречённо — и пригибаясь, когда очередной снаряд бахал где-то поблизости.

Грохнуло так, что заложило уши, воздушная волна толкнула его, и он едва не упал. В сотне шагов поднялся чёрный столб земли и рассыпался. Десяток человек свалились, словно скошенные, огласив поле истошными криками на разный лад. Кусочки рваного железа с жужжанием пронесись над строем.

Безразличный, плывущий взгляд ощупал местность. В траве лежали люди. Двое не двигались, третий голосил, извивался, упираясь в землю пыльными сапогами, и размахивал кровавым обрывком пустого рукава.

Шла война. Но не та, к которой он привык. Другая, странная, чужая. Она бушевала и неистовствовала, заполняя собой всё вокруг, кидая тысячи жизней в жаркую топку. Он не понимал, что здесь делает и почему его руки выглядят столь молодыми, а солдатская форма, наоборот — древней, словно из начала прошлого века. В распухшей от боли голове бродили странные мысли и образы — воспоминания, которых никогда прежде не существовало.

Тысяча девятьсот четырнадцатый год, август, Восточная Пруссия, наступление армии генерала Самсонова. Эти знания явились сами собой в качестве ответа на вопрос, которым он машинально задавался, пытаясь найти точку опоры в необъяснимом и абсурдном хаосе событий. Происходящее могло быть видением или сном, но никак не реальностью.

Голову наполнял туман, а перед взором плыл дым, воняя тротилом, порохом и человеческой болью. Окружающие звуки пробивались в мозг, словно сквозь толстую заглушку. Мир казался призрачным, но тупая боль сверлила висок совсем не иллюзорно, а тело ощущалось неподъёмной, мясной гирей. Во сне такого не бывает.

По щеке что-то текло. Он коснулся пальцами лица, они окрасились красными. Кровь струилась из ссадины на голове.

Он был таким же, как и все в этом поле. Поверх потной рубахи защитного цвета, висела скатанная шинель, за спиной — ранец, на боку — холщовый мешок, фляга, лопатка. К груди прилегал парусиновый патронташ, набитый обоймами. На поясе плотно сидели два твёрдых, кожаных подсумка для патронов, ноги прели в измятых сапогах. В траве лежали слетевшая с головы фуражка и винтовка — обычная «трёхлинейка», «Мосинка» с примкнутым штыком.

Скачок во времени не поддавался логическому осмыслению. Внезапное пробуждение на поле сражения столетней давности загоняло сознание в тупик. Но раздумывать над природой феномена было нельзя. Цепи пехоты упрямо шагали к горизонту, оставляя в траве раненых и убитых. Навьюченные спины солдат быстро удалялись, и он не видел никакого другого решения, кроме как встать и идти — наугад, а неизвестность, навстречу судьбе.

Он нахлобучил на голову слетевшую фуражку, взял винтовку и пошёл. Чугунные ноги волочились с трудом, руки дрожали, тело пошатывалось, а в горле зрела тошнота, но он толкал себя вперёд, ведь его рота, как подсказывала непрошеная мысль в голове, уходила, и её следовало непременно догнать, чтобы не потеряться в грохочущем бедламе, найти хотя бы малейшую зацепку в этом чужом, незнакомом времени.

Тошнота усилилась. Нога попала в ямку, запнулась. Он оказался на четвереньках и исторг желудочный сок из пустого пищевода. Встал, покачиваясь. Впереди тяжело ухнул снаряд, взметнув ввысь землю. Волна воздуха ударила по ушам. Он пригнулся, вжал голову в плечи, ожидая боли или смерти. Обошлось.

Громко пробежались над полем белые барашки шрапнели, но не здесь, правее, осыпав смертью движущееся в той стороне подразделения. И опять кто-то заголосил пронзительно и страшно, и крики о помощи потонули в шуме сражения.

Он ускорил шаг. А в голове продолжали суетиться настырные вопросы. Почему он здесь, а не там? Кто он и откуда? Что случилось в том другом времени, когда он был ещё самим собой? Контузия? Ранение? Смерть? Он не помнил, как закончил прежнюю жизнь, даже собственное имя улетучилось безвозвратно. На языке вертелось лишь одно слово — «Грач», позывной, кажется, образованный от фамилии.

А ещё он прекрасно знал своё ремесло. Для него война была работой — обыденной и приевшейся, как для кого другого ежедневное хождение на завод или в офис. Только его труд заключался в том, чтобы отнимать жизни: притаившись в засаде, выискивать врага сквозь окуляр оптического прицела и уничтожать. У него был дар к этому занятию, для кого-то жуткому и бесчеловечному, для кого-то позарез нужному. В охоте на людей он преуспел так, как никто другой.

Но тому, кто отнимает жизни, легко потерять свою. И однажды это произошло — быстро, без предупреждения. Махнула смерть косой — и прервалась череда дней. Только душа почему-то улетела в прошлое вместо того, чтобы низвергнуться в небытие. И теперь он шёл в пехотной цепи, что двигалась на вражеские позиции — туда, где на оборонительном рубеже солдат встречали беспорядочные хлопки винтовок и механический стук пулемётов. И ему следовало шагать вместе со всеми, бежать на окопы и колоть неприятеля штыком.

Прежде ему не доводилось заниматься подобными вещами. Такими способами давно никто не воевал, к да и его специализация подразумевала принципиально иную тактику. Но обстоятельства не предполагали выбора. Нельзя повернуть назад или в сторону. Нужного оборудования нет: не прихватил из прошлой жизни. Значит надо идти вместе со всеми и сражаться, как принято и как получится. Или погибнуть… в очередной раз.

В сознание вторглись воспоминания о своём новом «я» — живые, реальные, словно он сам прошёл путь того солдата, в тело которого вселился. Имя ощущалось до надоедливости знакомым: Никита Родионов, двадцать один год от роду. Он прекрасно помнил номер полка и роты, где служил, и утомлённую, пыльную дорогу, по которой совсем недавно шагал несколько дней подряд по пути на бойню.

И вместе с воспоминаниями пришёл страх — дикий, цепкий ужас, сжимающий внутренности в комок. Но это был не его, Грача, страх, а того молодого человека, Никиты Родионова, которого первый раз в жизни кинули под пули и снаряды — голодного, не выспавшегося, с гудящими ногами после томительных, нескончаемых маршей, с трясущимися руками. Не только он, весь полк впервые вступил в сражение на этой недавно начавшейся войне. И сейчас необстрелянных мужиков гнали на врага, засевшего в траве на краю лесополосы, беспечно зеленеющей вдали кудрявыми кронами.

— Взвод, держать строй! — прорвался сквозь пальбу хриплый, надрывный голос. — Не сбиваемся в кучу! Рассредоточиться, я сказал, рассредоточиться! Шаг не сбавлять!

Грач моментально узнал его. Старший унтер-офицер Горелов шёл слева от взвода и окриками гнал своё подразделение через смертельное поле. Его образ крепко-накрепко засел в сознании главным кошмаром новобранца. Если капитана видели не так уж часто в течение дня, то взводный находился при личном составе почти всё время, постоянно орал, нередко распускал руки. Зуботычины Горелова были обычным делом. Регулярно к воспитанию новобранцев подключался и фельдфебель, и этих двоих подчинённые ненавидели и боялись сильнее германца.