Чужачки. Страница 1

Лихи Лапид

Чужачки

Lihi Lapid

ON HER OWN

Published by arrangement with HarperVia, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Галина Сегаль, перевод на русский язык, 2026

© 2021 by Lihi Lapid

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА»®, 2026

1

Ее будит шорох шагов. Она понятия не имеет, где находится, но знает, что шевелиться не стоит. Все чувства обострены. Запах незнакомый. Она осторожно приоткрывает один глаз и видит, как по ступенькам к ней спускаются мягкие красные тапки, над которыми нависает ночная рубашка. Она беззвучно сворачивается в углу калачиком и пытается вспомнить, как оказалась на этой лестнице. Ее яркое мини-платье колется, и она осознает, что сидит без трусов, а потому крепко сжимает ноги. Ей неведомо, сколько часов она тут торчит. Пытается открыть глаза, но свет флуоресцентных ламп на площадке жжет и слепит. Она снова их закрывает. Хочется спать, спать бесконечно, положив голову на ступеньку. Исчезнуть. Но это ни к чему не приведет. И тут она вспоминает: место – вот что ей нужно. Место, где можно на какое-то время укрыться.

Он не верил, что она может такое выкинуть. «Ты без меня не сможешь. На четвереньках обратно приползешь!» – сказал он громко и пошел гоготать в лад со своими друзьями и соскребать с нее последние крохи достоинства, пока она умоляла: «Но ты ведь обещал!» А он просто пересел на переднее сиденье, врубил музыку на полную громкость и закурил сигарету, пока те – рядом с ней – лапали ее. «Я тебе верила», – изможденно шептала она, хоть и знала, что он не слышит, и снова умоляла: «Хватит, перестаньте…» А он убавил гремящую музыку и велел ей не оскорблять его друзей. «Чем они тебе не угодили? Весь вечер на руках тебя, что ли, не таскали?» И расхохотался. И тут же, обозлясь, закричал: «Да что ты из себя строишь?»

Хмырь, от которого несло лосьоном после бритья, тот, что все пожирал ее глазами, сказал: «Не бери в голову, Шмуэли, все в норме, у меня бывали сучки и покруче», – расстегнул ширинку и начал нагибать ее голову вниз, пока другой мужик стягивал с нее трусики. Она попыталась сопротивляться, но он их порвал.

Они остановились на светофоре. Она почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

Свет на лестничной клетке погас.

– Кто здесь? – Она слышит, как та женщина, прошаркав вниз в своих красных тапках, говорит старушечьим голосом – тем самым, в котором слышатся годы воспоминаний. Через минуту свет снова зажигается, и она пользуется этим моментом, чтобы открыть глаза и оценить опасность. Она прислушивается к тому, как старушка шаркает к выключателю, и пытается задержать дыхание. Ей нужно еще немного времени, решить, что делать дальше, понять, где она и куда ей бежать. Мысли так и кипят в голове. Вернуться она не может, несмотря ни на что. Да и некуда. Не к нему – это точно, да и домой тоже нельзя.

– Здесь есть кто-нибудь? – снова спрашивает старушка, включая свет, и он слепит Нину, заставляя ее заслонить рукой глаза, так что ей не видно ничего, кроме потрепанных красных тапок этой неугомонной старушенции, которой пора бы уже вернуться в квартиру, к себе в постель.

Она шарит рукой в поисках своей сумочки или телефона и понимает, что, убегая, ничего не взяла. «Идиотка», – шипит она на себя. Глаза начинают привыкать к свету, она делает глубокий вдох и напрягается всем телом. Нина выскочит на улицу, куда – неважно. Только бы эта липучка-старушенция уже исчезла и дала ей подумать и решить, что делать дальше.

А больше всего ее бесит, что мама-то оказалась права. Блин!

Свет снова погас.

Первые лучи солнца разбиваются о стеклянную дверь дома, окрашивают желтым цветом силуэт этой женщины. Теперь уже ясно, что старушенция ее видит.

Она пытается придумать, что ей сказать, когда старушенция вдруг радостно восклицает:

– Дана! Что ты здесь делаешь?! Заинька моя!

Нина старается спрятаться от солнечных лучей, но ей ясно: все, она по уши влипла, тут уже не только старушенция, но еще и какая-то Дана, которая вот-вот появится. И она зыркает по сторонам, пытаясь сообразить, откуда взяться этой Дане. Она обязана смыться, пока до старушенции не дошло, что никакая она не Дана и нужно вызвать полицию… Вот тогда ей точно конец.

Но прежде, чем она успевает шевельнуться и сообразить, что происходит, старушенция подходит к ней и обнимает.

– Дана! – радостно бормочет она, а потом отстраняется, чтобы повнимательнее вглядеться в лицо Нины.

– Дана… Даночка моя! – говорит она. – Ты здесь. Ты ко мне вернулась!

Нина опускает голову, пытается спрятать лицо в растрепанных волосах. «Только бы эта старушенция снова не включила свет», – молит она в душе, у нее раскалывается голова.

– Тебе хана! – проорал Шмуэли ей в спину. – Решила справиться тут без меня? Скоро узнаешь, что тут к чему. И кому ты позвонишь, а? Кто тебя выручит? Погоди, ты еще умолять будешь… – Больше она ничего не слышала. Нина не знает, что болит сильнее – сердце или скула, по которой он ударил, когда она сказала, что не хочет сидеть с ними сзади, а он ответил, что ей не понять, насколько это неуважительно по отношению к его друзьям. Она не раз видела, как дают пощечину, – и в кино, и в жизни. Некоторые ее подруги не раз получали по лицу от матери или отца. Нина просто не знала, что это так больно. Скоро, когда она посмотрится в зеркало, то увидит у себя на лбу черно-синюю отметину и даже не вспомнит, как ее получила, ударил ли ее кто или, может, сама ударилась головой об косяк двери, пытаясь сбежать. Она проклинает тот день, когда встретилась с ним. Тот день, который до сих пор считала самым счастливым в жизни.

Нина всегда знала, что у нее есть красота. Она росла с этим знанием. Это как у других есть одеяло, или мячик, или папа. Став подростком, она начала замечать свои недостатки и решила, что все остальные девчонки куда как ее совершеннее – удачливее, или красивее, или хитрее, или волосы у них всегда идеально лежат, или грудь побольше (у нее-то она маленькая). Но со временем она не могла не почувствовать, что происходит с людьми, когда они на нее смотрят. Зрелые женщины – те самые, что в детстве обнимали Нину, трепали за щеку или совали конфетку, трижды сплевывая от сглаза: тьфу-тьфу-тьфу, – больше не прикасались к ней и даже не подходили близко. Тепло взглядов и улыбок тоже исчезло. И чем дальше отходили эти зрелые женщины, тем ближе подступали ее соученицы, те, что пытались уловить, понять, прикоснувшись, украсть частичку этого шарма, от которого дух захватывает. Следом за ними стали клеиться мальчишки, будто она медом намазана, а потом начали увиваться и ребята постарше, сперва с гордо выпяченной грудью, потом на мотоциклах, а затем стали пялиться и мужики, выходящие из машин, до блеска отполированных за несколько центов каким-нибудь мальчишкой. Иные пробовали привлечь ее внимание. А другие пытались поймать ее в свои блестящие, жужжащие сети, связать веревками и на мгновение получить ощущение, что им дано этим дивом воспользоваться. И Нина видела, как они напрягаются от этих своих усилий.

А были и мужчины, которые лишь рассматривали ее и не пытались заполучить или с ней сблизиться, зная, что шансов нет. Точно как сама она любовалась на дорогие бренды в витринах торгового центра. Эти мужчины смотрели на нее, понимая, что она не про их честь. Им это не светит. Мужчины, которые уже получили довольно ударов судьбы и знают свое место в жизни, те, что ходят по торговому центру за женой, придерживая ее сумочку. Те, что на нее только любуются и вспоминают юность и чувствуют, что упустили девушку, которой так и не осмелились признаться в своих чувствах. Именно эти мужчины видели то, что Нина так усердно старалась скрыть, – ребенка в ней. Их взгляды, словно осторожные руки, счищали с нее колючки, обнажая уязвимость, от которой она хотела убежать. Те мужские глаза, которые побуждали ее мать сказать то, что для Нины так ненавистно: «Он хороший человек». «Да кому он нужен, этот хороший человек?» – спрашивала она, смеясь про себя, а то и вслух, когда они сидели за столом из зеленоватого пластика в узкой кухоньке, где можно уместиться лишь вдвоем.