Изменитель. Страница 1

Олег Анатольевич Шишкин

Изменитель:

© Текст. Олег Шишкин, 2026.

© Иллюстрации. Константин Батынков, 2026.

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026.

Издательство выражает благодарность продюсеру Игорю Воеводину за помощь в работе над изданием книги.

Автор благодарит художника Константина Батынкова за иллюстрации к роману.

Изменитель

Эту историю я выслушал десять лет назад в Гаване от одного русского на Старый Новый год.

Накануне я посмотрел «Щелкунчика» в Большом театре Гаваны, и после премьеры, на шумном пати, меня представили великой слепой приме – Алисии Алонсо [1] и этому человеку. Сутолока премьеры, тосты, экзальтированная среда балетного мирка, брызги шампанского не дали нам поговорить. Тогда мы с ним и решили, что потолкуем обстоятельно завтра с утра.

Назначенная беседа состоялась в лоджии небоскреба на проспекте Малекон. Эмилио, хозяин квартиры, где я останавливаюсь на пути в Мексику, принес нам кубинский кофе, напоминающий эспрессо, тростниковый сахар и ром, так что атмосфера доверительности была абсолютной. Порывы океанского бриза только подыгрывали напряженному рассказу земляка. Мне передавалось его волнение, даже легкая дрожь (а там было чему удивляться). Хотя, признаюсь, было трудно поверить в замысловатый рассказ об Изменителе: то ли аппарате грез, то ли могущественном осуществителе желаний – одним словом, предмете, имеющем характер почти что магический. Мой скепсис так до конца и не был побежден. Хотя многое меня поразило и очень увлекло, так что мы проговорили с тем русским несколько часов. И когда он окончил рассказ, я долго вглядывался в панораму Атлантики, что открывалась с тринадцатого этажа: погода испортилась окончательно, океан сделался черным-черным и стал накрапывать дождь…

Теперь рассказчика нет в живых, и я решился-таки пересказать услышанное. Хотя понимаю, что в полной мере не смогу достичь его высокого градуса – он-то был и жертвой, и свидетелем, а я – всего лишь его случайный исповедник.

Я допускаю, что мой знакомец кое-что мог и додумать, приукрасить. Возможно, рассказу чуть-чуть добавил градуса и приторный ром, и пряный аромат курений, что ветер приносил с балкона соседки Эмилио, какой-то местной пианистки: в тот вечер она наигрывала в максимальном миноре, кажется, Chan chan [2] .

Допускаю, что и сам я мог что-то не расслышать, недопонять и потому исказить или истолковать превратно. (Прости меня, покойник!) Но это ведь не свойство моего сердца, а следствие прогрессирующей с возрастом тугоухости.

Да, я глохну. И врачи сказали, что скоро совсем потеряю слух…

Словом, вот во что превратился монолог того русского из Гаваны.

Глава 1

Лев в молчании

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – Плотников переулок, 12

Им всем сказали, что они вовсе не подставки для микрофонов, а советские солдаты идеологической войны в радиоэфире Московского международного радио. Что их главный жанр – это рассказ о жизни страны, а не уход в дебри искусства, где ничего не разберешь, кроме безыдейной тематики. И весь этот доспасоссизм [3] и хемингуёвщина, которые слова доброго-то не стоят, должны быть отринуты и в литературе, и в журналистике. Или другая крайность – писатели-деревенщики, почвенники, которые подают советского человека как дебила. Это вообще никому не интересно и не нужно и отвлекает от глубокого по своей сути переживания нового витка классовой борьбы. Тем более что в год шестидесятилетия Октября планетарная политическая схватка выходит на новый этап. И уже вот-вот произойдет завершающая битв а перед окончательным торжеством главного события мировой истории, которым является победа прогрессивных сил во всем мире…

Когда инструктор горкома партии товарищ Сеткин отбарабанил, на трибуне актового зала появился главный редактор радиостанции товарищ Кике и понеслось:

– «Есть хлеб – будет и песня: недаром так в народе говорится», – пишет в замечательнейшей и ценнейшей книге воспоминаний «Целина» Генеральный секретарь нашей партии, трижды Герой Советского Союза, величайший борец за дело мира, лауреат Ленинской премии мира Леонид Ильич Брежнев. Нашим хлебом, товарищи, является наш труд. Главной удачей в этом сезоне стала, как и всегда, передача «Коммунист у микрофона». Не мне вам говорить, что это подлинное чудо, и не мне вам объяснять почему. Я слушал передачу затаив дыхание, ловил каждое слово и повторял: всё бы так делать! Казалось бы – чего же проще? Микрофон, студия и сердце, полное огня. Твори всем на благо…

Потом Кике говорил о высоком долге, о поиске новых форм на информационном поле битвы и о приближающихся Октябрьских праздниках, когда коллектив радиостанции на всех языках мира будет освещать постановку оперы Вано Инцкирвели «Красный Октябрь», премьера которой должна состояться 7 ноября во Дворце съездов и где впервые в мире образ Ленина будет воплощен могучим певцом на самом высоком уровне…

И вдруг Кике ни с того ни с сего угрожающе предупредил:

– Я знаю, что есть среди нас и те, кто, как говорится, наплевательски относится к высоким истинам, что принесли нам Октябрь и лично Ильич. Они могут быть даже и в этом зале: сидят сейчас и не пикают, а потом приходится за них краснеть в ЦК партии. Мы таких горе-луковых выявим и будем с ними по-быстренькому расставаться. Для нас эти люди лишние. А в сущности, гнильца…

После «гнильцы» Кике уже никто не слушал. Сотрудники только зевали да перешептывались в ожидании завершения традиционного и заранее известного муторного монолога.

Толику все это порядком поднадоело.

То была обычная летучка с дежурными заклинаниями и поучениями, которую проводил главный редактор. Никакого смысла в политической болтовне в Радиодоме не было вовсе: просто так было заведено уже много лет, почти как обряд исцеления в племени бушменов.

Но, пока заведенным порядком мололся весь этот вздор, Толик не мог отделаться от мыслей о странном письме, что положили ему на стол перед самым началом собрания. Конверт ничем не выделялся из общего вороха корреспонденции, разве лишь тем, что был с припиской «лично». Поэтому Толик его и вскрыл. Послание было таким: «У ваших родственников или у вас есть ТО, что вам не принадлежит. Отдайте ЭТО нам, пока не начались неприятности. Хорошо?»

Толик отнесся к письму к ак к чьей-то дурацкой шутке и, порезав его на куски, швырнул в общую мусорную корзину. Однако уже на собрании, во время бессмысленного переливания из пустого в порожнее, он снова и снова вспоминал письмо. Только теперь анонимная угроза зудела в голове. Что-то в ней было особенное. Поэтому Толик совсем отключился от происходящего и стал делать предположения, кто же мог это написать.

Как только Кике разрешил расходиться, Толик поспешил к себе в редакционную комнату и хотел было изъять порезанный конверт из мусора и изучить подробнее, но обнаружил, что пластмассовая корзина пуста. Он спросил международника-испаниста Костю Барышева, находившегося тут же:

– А что, мусор уже вынесли?

Барышев бросил безразлично, что не следит за техничкой.

Получив такой ответ, Толик насторожился. «Нет, здесь положительно что-то не то», – подумал он.

Проходя мимо буфета международного «Московского радио», он заметил Зоcьку, секретаршу товарища Кике, и решил с ней посплетничать. Они стали пить кофе. И тут подвалил Лева Сосновский. Загадочный, овеянный сплетнями, пересудами, бабьими ажитациями. Он подмигнул Толику, наклонился и сказал на ухо:

–Хочешь с Зоськой покадриться, женатый мудила? Она же курва-лимитчица! Она утратила все добрые черты людей, живущих в деревне, и, приехавши в город, присосалась к товарищу Кике. Это она к тебе почему-то благоволит, а вообще-то, у нее две клички – Фашистка и Ильза Кох [4] . Она, как немецкая овчарка, бросается на всех, кто рвется на прием к Кике. Пойдем-ка лучше на одну шикарную премьеру, там толку будет побольше, чем в нашем глубоко безнравственном буфете.