Скиталец: Возрождение (СИ). Страница 1

Скиталец: Возрождение

Глава 1

Огонь в камине моих покоев в Хлынове, выбранном мной столицей Пограничья, уютно потрескивал, разгоняя вязкую сырость апрельского вечера. Я подвинул кресло ближе к огню и устроился в его мягких объятиях, откинувшись на спинку и глядя, как тени пляшут на потолке. Из подпространства в руках сама по себе возникла гитара. Пальцы пробежали по грифу, струны тихо запели, серебряные звуки закружились по комнате, сплетаясь в причудливую мелодию. Как же давно я не играл вот так — для себя, для души! Уголки моих губ дрогнули от мимолетно набежавшей грустной улыбки. Мысли вернулись к разговору с Великим ханом.

Мы договорились. В чем я был абсолютно уверен. Не без проблем, но довольно быстро. Этот союз был выгоден обеим сторонам. Шероховатости возникли только в деталях. Заинтересованные стороны обозначили свои позиции, поспорили, даже покричали, поругались напоказ, без злобы — скорее отдавая дань степным традициям. Нельзя сразу соглашаться на все условия, даже если они несут тебе выгоду — подумают, что ты слаб. Сначала надо показать свою силу и непоколебимую твердость и лишь потом согласиться, проявив достойную правителя мудрость.

Гораздо интересней оказался разговор с шаманом, состоявшийся потом, когда все договоренности были достигнуты, со всех сторон облизаны и отображены на бумаге.

За несколько месяцев, что мы не виделись, Мункэ-тэнги сдал — постарел, осунулся. Но взгляд оставался все таким же цепким и острым. Старик небрежно кивнул хану, мазнул взглядом по Олегу, слегка склонив голову, и изучающе уставился на меня. Покачав головой каким-то своим мыслям, он молча прошел к достархану и, кряхтя, опустился на мягкие подушки, кинув в очаг какие-то травы. По шатру разнесся ароматный дым. Абылай собственноручно разлил кумыс по чашам и в первую очередь угостил шамана.

Никто не начинал разговор. Все наслаждались кислым напитком, пропитанным запахом степных трав. Кроме, пожалуй, Олега. Княжич едва касался губами края чаши, а взгляд его выражал тоску и толику брезгливости, заметную только хорошо знавшим Лодброка-младшего людям.

— Я знаю, что ты хочешь узнать, Гэсер, — первым нарушил тишину шаман.

— Ты чувствуешь инферно? — Мункэ меня не удивил. Весь перелет я находился рядом с Анастасией, а ее раны все еще сочились темной энергией проклятого заклинания.

— Хара гал, кара жалын, кара от, — зло усмехнулся старик, глядя тяжелым взглядом на огонь, — черное пламя, дыхание проклятого — так называют у нас называют эту дрянь, — лицо старика брезгливо скривилось, — ты сражался со слугами Эрлика, — он посмотрел на меня и покачал головой. — Рано. Ты еще не готов.

— Не я. Мои невесты.

— Скорблю вместе с тобой, — Мункэ с сочувствием посмотрел на меня. Абылай кивнул:

— Присоединяюсь к соболезнованиям…

— Они живы.

Брови Мункэ взметнулись вверх от удивления. Впрочем, он быстро вернул свое обычное самообладание:

— Сильному воину — сильные женщины, — он одобрительно цокнул языком. — Береги их, Гэсер.

Я кивнул. Про раны Насти говорить не стал. Вряд ли старик тут сможет чем-то помочь.

— Так что ты можешь сказать о культе?

Мункэ замер, глядя в огонь, его руки сцепились в замок, а большие пальцы нервно закрутились один вокруг другого. Шаман кашлянул, будто горло пересохло, и неторопливо, нараспев заговорил:

— В степи о культе знают все, но говорить о нём не любят. После катастрофы, когда половина родов погибла, а вторая половина оказалась на грани вымирания от голода и болезней, некоторые шаманы отвернулись от Тэнгри и пошли за Эрликом. Он обещал им жизнь и силу. Цена была одна — человеческие жертвоприношения. Я знаю, что ты хочешь сказать, юноша, — шаман взмахнул рукой, останавливая Олега, — Тэнгри тоже требует жертв. Животных или пленных воинов. Но такие жертвоприношения не носят массовый характер. А эти… Они убивали своих. Проливали реки крови. Там, где появлялся культ, исчезали целые стойбища.

Старческий голос шамана сорвался, он тяжело закашлялся. Отдышавшись, вытер засаленным рукавом халата заслезившиеся глаза, потянулся за кумысом. Приникнув к пиале, он жадно глотал кислый напиток, белые струйки стекали по седой редкой бороде, капая на халат. Напившись, старик повертел чашу в руках, будто искал в ней ответы на заданные вопросы. Огонь в очаге треснул, выбросив искры, лицо шамана дрогнуло:

— Они предали Тэнгри, предали степь. Учение Тэнгри — о жизни, о родстве с духами, с землёй. А они… режут своих ради призрачного величия. В час катастрофы, когда рода гибли, люди теряли всё, дети умирали, стойбища пустели, их еще можно было понять — отчаяние сломает любого. Но сейчас!

— Это не просто шаманы, — Абылай с резким, словно выстрел звуком, стукнул коричневой, перекрученной артритом, как ветка саксаула, ладонью по столу. Он наклонился вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы сжались в кулак. В хищных желтых глазах полыхнул яростный огонь. — Они подстрекают вождей. Обещают силу, власть, если те пойдут против меня. Дают мятежникам оружие и золото. Не наше. Не из степи. Эллины или эребы. Ходят слухи о каком-то неуловимом Ордене Тени. Кто это и что — не спрашивай. Не знаю. Мои юртаджи выяснить не смогли. Многие агенты бесследно пропали, — хан нервно дернул щекой, его глаза полыхнули звериной яростью. В расширившихся зрачках заиграло безумное багровое пламя. То самое, которое позволяло ему держать в страхе и относительном порядке вольную бесшабашную степь. Голос Абылая стал сухим, каркающим:

— Эти шакалы льют масло в огонь, чтобы мы дрались между собой. Последние месяцы культ ожил. Как я вижу не только у нас, но и в Княжестве. Мои нукеры все чаще находят в степи их алтари. Почти всегда рядом человеческие кости и земля, пропитанная кровью. Я издал ярлык — род, замеченный в связях с культом Эрлика, будет уничтожен! Полностью! Вырежу всех! Женщин, детей! Жестоко, но иначе эту заразу не выжечь!

Олег резко вскинул голову, его пальцы сжали край чаши так, что кумыс плеснул на стол. Он поставил её, медленно, будто сдерживая себя.

— Детей? — голос его был тих, но дрожал от едва скрытого гнева. — Это не выход. Найти шаманов и вытрясти кто стоит за ними. Допросить, выследить. Зачем всех под нож?

Абылай посмотрел на Лодброка, нахмурившись, но промолчал, лишь слегка качнул головой, будто взвешивая слова княжича. Напряжение повисло в воздухе, и я решил разрядить его. Отставив свою чашу, я наклонился к Олегу:

— Ты всё ещё ждёшь, что мы найдём злодея со злобным взглядом, чёрной бородой и вывеской «культист» на груди? — я горько усмехнулся. — Жизнь, увы, не сага, где всё решается честным поединком. Ты княжич, тебе пора привыкать: иногда выбор — это не между добром и злом, а между плохим и очень хреновым. И поверь, сидеть на «Соколе» и мечтать о подвигах проще, чем решать, как спасти тысячи людей.

Олег фыркнул, бросив на меня быстрый взгляд. Уголки его губ дрогнули — то ли от обиды, то ли от сдержанной улыбки. Он отвернулся, отряхивая рукав, будто кумыс на мундире был важнее разговора. Но я знал, что он услышал.

Абылай, наблюдавший за нами, покачал головой, и в его глазах мелькнула тень суровой насмешки, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в идеалы. Он откинулся на подушки и заговорил, медленно, с хрипотцой:

— У юности сердце вперед разума бежит, — хан с доброй усмешкой прищурился и покачал головой, но голос его, тем не менее, оставался холоден и тверд. — Послушай меня, юный Лодброк, в степи нет места для слабости. Культ — это не просто зараза, это отравленный нож в грудь всему, что нам дорого. Они режут своих, льют кровь ради Эрлика, и, думаешь, их можно урезонить допросами и тюрьмой? — он коротко хмыкнул, будто сама мысль была нелепой. — Оставишь одного — и завтра он заразит десятки. Я не жалею ничего и никого, когда речь идет о выживании степи. Если надо вырезать один гнилой род, чтобы спасти целый народ, я сделаю это, и рука не дрогнет. Жестоко? Да. Но иначе мы все сгинем. Поживи с моё и поймёшь: в степи правит не справедливость, а сила.